Назад

Фарватер

Бурыгина на дальневосточных побережьях знали все. И не столько из-за влиятельной должности заместителя председателя правления Акционерного Камчатского общества, сколько по причине незаурядного характера и самобытной внешности. Бурыгин, громадный, суровый мужчина с пышно седеющей шевелюрой и густым басом, очень уж напоминал большого бурого камчатского медведя. "Дядя" - по всему краю его иначе не называли ни в глаза, ни за глаза. Правда, далеко не всякий знал, что в молодости Вячеслав Леонтьевич учился в Москве в технологическом институте, за активную революционную (работу был осужден на каторгу и длительную ссылку на Сахалин. Почти двадцать лет отбывал наказание на острове, туда приехала к нему жена...
Вячеслав Леонтьевич уже давно приглядывался к деятельной и удачливой фигуре капитана Дудника. Ему нужны были такие люди, особенно сейчас, когда АКО крепко становилось на нога, когда уже просматривались главные направления вложения капиталов - развитие береговой базы консервной промышленности - натуральные - лучшие в мире! - лососевые консервы, экспедиционный лов крабов, китобойный промысел, наконец, собственный транспортный флот. Бурыгину хорошо была известна давняя идея Дудника отказать норвежцам в китобойной концессии и наладить собственный промысел китов, он разделял эти замыслы и выдержал уже не один бой за них. Противники, как правило, хорошие специалисты, отлично знали местные условия, и рассуждения их звучали весомо. Вот, к примеру, что писал в 1927 году в сборнике "Производительные силы Дальнего Востока" известный в крае ученый охотовед А. Д. Батурин: "Как и раньше, когда наши воды изобиловали китами, так и теперь, когда запасы китов уже подорваны, мы не смогли и не сумели стать китобоями. Не рискуя ошибиться, можно предполагать, что на Дальнем Востоке мы никогда в будущем не займемся этим делом самостоятельно. Наша государственная рыбная промышленность только укрепляется в береговом рыболовстве. Судов у нас не имеется в достатке и для перевозки грузов. Не имеется у нас и крупных средств, могущих быть обращенными на этот падающий промысел... Перспектив, побуждающих нас вкладывать средства в китобойный промысел Дальнего Востока, таким образом, не намечается. Но рационально использовать наши районы охоты все же возможно. Это мыслится в плоскости представления иностранному капиталу концессии".
Ничего не скажешь, возражения серьезные: действительно, китов стало меньше, лишних денег у государства нет, флот малочислен и до предела изношен... Это потом уже станет очевидным основной просчет Батурина и его сторонников - они не учли характера социальных и хозяйственных перемен в регионе, не увидели людей, которые способны смело, с размахом и самоотверженностью воплотить в жизнь задуманное. А тем временем предложение правления АКО создать собственную китобойную флотилию в Тихом океане встретило энергичную поддержку Анастаса Ивановича Микояна, который, будучи народным комиссаром внешней и внутренней торговли, с сентября 1927 года являлся председателем Совета акционеров АКО. Бурыгину, бывшему в давних дружеских отношениях с наркомом, не пришлось долго "ломать" Микояна. У того уже был повод убедиться в том, что дальневосточники - люди дела. Ведь это они год назад заручились поддержкой наркома на приобретение за границей двух сухогрузных пароходов под крабозаводы. Расчеты будущих доходов убеждающе подействовали тогда на Микояна. Расчет оправдался. Уже первая крабовая путина с лихвой окупила вложенные средства и обеспечила солидную валютную выручку. Нечего говорить, как это было важно в стране, взявшей курс на индустриализацию. Последнее обстоятельство, собственно, и определило программу резкого роста краболовного флота на Дальнем Востоке. Теперь подходил черед китобойных дел. Всего несколько месяцев назад Советское правительство объявило о досрочном прекращении действия концессионного договора с норвежским акционерным обществом "Вега", который был заключен на 15 лет.
...Промозглым декабрьским утром Дудник встретил Бурыгина в порту. Неожиданно тот предложил зайти для разговора. Александру Игнатьевичу было известно, что уже нынешней зимой АКО намеревается купить в Америке для переделки в крабозаводы несколько сухогрузных пароходов, и заранее решил отказаться от возможных предложений. Его совершенно не увлекала перспектива работы на краболовах. Слишком однообразным и "пресным казался ему малоподвижный промысел в одном и том же районе Это было не в его характере. Всю свою жизнь самым заманчивым "сухопутным" предложениям капитан Дудник будет предпочитать море...
Но на сей раз Александр Игнатьевич ошибся. Бурыгин не стал предлагать ему новый краболов. Зато сообщение что, судя по всему, в будущем году нужно будет ехать за границу и покупать подходящий пароход, начинать переоборудование его под китобойную плавбазу-матку. Работы предстоит непочатый край: заказы на постройку китобойцев, на промысловое снаряжение и боеприпасы, заявки на иностранных специалистов - гарпунеров и технологов, подготовка собственных кадров. И все это, по мнению Бурыгина, должен взвалить на себя один человек. Без всяких околичностей Дуднику было предложено стать таковым. А стало быть, немедленно, до начала промыслового сезона, переходить в Общество.
Несколькими днями спустя Дудник прощался с "Первым краболовом". Он передавал судно в надежные руки - капитану Павлу Ивановичу Чеботнягину, личности весьма примечательной. Камчадал по происхождению, Чеботнягин еще в 1906 году закончил мореходные классы во Владивостоке, затем долгие годы работал штурманом на гидрографическом судне "Охотск" под командованием известного гидрографа Б. В. Давыдова, участвовал в знаменитой экспедиции парохода "Красный Октябрь" на остров Врангеля летом 1924 года. Начав главное дело своей жизни - краболовное - довольно поздно, Чеботнягин очень скоро добился выдающихся успехов и известности. Все с нуля начинал и Дудник.
Перейдя в АКО в феврале 1929 года, он сразу же понял, что с китобойными делами придется повременить. Бурыгин, выехавший во главе закупочной комиссии в Бостон, времени даром не терял - целая серия пароходов, один за другим, начала прибывать во Владивосток. Это были известные в то время "лейки" (в их названия входило английское слово "лейк"-озеро): "Лейк Эпсфорт", "Лейк Элпуэбло", "Лейк Элмсвуд"... Часть "лейков" была в тот же год переоборудована в плавучие крабоконсервные заводы, другие так и остались сухогрузами в АКО-флоте - общество испытывало крайнюю нужду в транспортных пароходах. Все они были названы именами народностей советского Северо-Востока: "Ламут", "Тунгус", "Юкагир", "Гиляк", "Коряк"... Получив назначение на "Тунгус", Александр Игнатьевич все лето провел в транспортных рейсах на Камчатку. В конце сентября "Тунгус" вернулся во Владивосток, других рейсов не ожидалось, и Дудник готовил пароход к зимнему отстою.
Все переменилось в тот день, когда из конторы АКО прибежал посыльный и передал приглашение прибыть вечером на заседание правления Общества.
Тесные коридоры конторы АКО в этот вечер были заполнены моряками. Со многими Александр Игнатьевич был хорошо знаком, других знал понаслышке. Крепкие рукопожатия, громкие приветствия, вопросы, дым коромыслом, и уже все знают, что созвали их здесь по делу, каким-то боком касающемуся сахалинских нефтяных промыслов Минут за пять до начала заседания прибыли товарищи из крайкома партии. Среди них выделялся высокий, в полувоенном френче и сапогах человек, лицо и походка которого выражали крутую волю и твердость. "Худяков, Худяков", - прошелестело по коридору Известный герой гражданской войны, одна из ведущих фигур Царицынской обороны... Легендарная слава сопровождала этого человека уже в молодости - в 1919 году на южных фронтах громил белогвардейцев бронепоезд "Николай Худяков", а командовал им песенный "матрос Железняк"! Ныне этот человек возглавлял трест Сахалиннефть.
Негромкий голос говорившего как-то не вязался со строгим командирским выражением лица.
- Не мне вам объяснять, что такое для советского Дальнего Востока нефть, которую мы уже почти год добываем в Охе. В нынешний сезон значительно расширен поиск нефтеносных площадей, пробурены и устойчиво дают нефть новые скважины. И вот теперь, когда добычу нефти можно резко подмять, мы лоб в лоб столкнулись с проблемой доставки ее от хранилищ до пароходов Нынешняя схема транспортировки нас не устраивает. Да вот посмотрите...
Худяков извлек из потертой кожаной сумки сложенный вчетверо лист бумаги, развернул его, показал всем нарисованную цветными карандашами схему.
- Вот отсюда, от хранилищ, - он ткнул пальцем в красный квадрат, - нефть по проводу подается к пристани. - Палец скользнул вдоль красной ломаной линии к синему пятну залива. - Здесь она поступает прямо в наливные баржи. Катера выводят эти баржи проливом в море, к пароходам. Но это когда пролив не замыт песком. Чаще же, особенно после шторма, баржи буксируются до косы, отделяющей залив от моря. Здесь, на суше вновь укладываются трубы, нефть переливается в порожнюю баржу, уже та подводится к пароходу. В общем, мороки хватает. Но даже так работать можно только летом, месяца четыре, не больше...
Худяков умолк, опять открыл сумку и достал оттуда сложенный лист плотной (белой бумаги. Это оказалась карта острова Карафуто, как называли японцы Сахалин, испещренная значками, столбиками иероглифов. Подали кнопки, и Худяков прикрепил карту на дверце книжного шкафа за спиной Бурыгина.
- Карту эти соседи-концессионеры подарили, своих пока не имеем, - Худяков взял карандаш, повертел в руке и повернулся к залу. - Мы в тресте уже давно ломаем голову над вариантами. Одни считают, что мудрить нечего, нужно просто регулярно чистить проход из залива в море после каждого шторма. Технику для этого мы можем купить в Японии, проблем тут нет. Но большинство склоняется к строительству нефтепроводов. Ведь завтра мы будем давать нефти в несколько раз больше, мы захлебнемся в ней - попробуй перевезти вою в баржах! Японцы предлагают тянуть нитку и строить нефтяной порт в заливе Чайво. Это на юг от Охи. Мы думали об этом и решили отказаться. Почему? В залив Чайво не каждый пароход зайдет - мелко. Специальный же флот заводить нам, сами понимаете, рановато...
Худяков остановился, перевел дыхание и решительно ткнул карандашом в залив на северо-западном берегу острова:
- Вот куда решено тянуть нефтепровод - к заливу Байкал. От Охи 35 верст. Глубины здесь побольше, чем в Чайво. Правда, моряки утверждают, что фарватер там абсолютно не изучен, не обозначен, они допускают только заход речных танкеров и барж. Но нас это вполне устраивает. Как бы то ни было, отсюда нефть кратчайшим путем, минуя открытое море, - через Татарский пролив и вверх по Амуру - попадет на материк, в Хабаровск.
Худяков подошел к раскрытому окну, за которым уже вспыхнули огни вечернего Владивостока. Какой-то миг прислушивался к звукам, доносившимся с улицы, затем резко повернулся, крепко взялся за снимку стула.
- То, что рассказывал, это, собственно, присказка. Дело, по которому я нахожусь здесь, будет похитрее. Нужна помощь. Срочная и обязательно - успешная, срыв недопустим. У нас сегодня нет труб. Это значит, что без работы на всю долгую сахалинскую зиму остаются сотни людей, которые к лету должны протянуть нефтепровод из Охи в Москальво. Срыв работ не меньше, чем на год, задержит подачу нефти на материк. Тех труб, что завезли летом, хватило на какие-то три версты. Запас на зиму и весну мы ждали в сентябре. Но пароходы из Одессы пришли с задержкой. А тут, как назло, непогода... Пароходы почти месяц проболтались на рейде невыгруженными и вернулись во Владивосток. Только вы можете нам помочь. Больше некому. В пароходстве нам отказали наотрез. Навигация кончилась. Слышал, что лучшие капитаны работают в АКО. Вот поэтому я здесь...
Александр Игнатьевич внимательно слушал нервную речь Худякова, и ему подумалось: этот человек, привыкший с молодости повелевать обстоятельствами и людьми, сегодня, пожалуй, впервые оказался в роли просителя - исход дела, за которое он был в ответе, больше не зависел от него... Можно было только догадываться, о чем думал и чем рисковал этот человек, не раз глядевший в глаза смерти. Это Дудник поймет много позже...
Когда Худяков сел, сразу сделалось шумно. Моряки вполголоса толковали между собой, но слова никто не просил. Да и что можно предложить, если сызмальства каждый знал: в такую пору рассчитывать на рабочую погоду у входа в залив Уркт - пустое дело. Даже в безветрие. Беспорядочная зыбь и толчея волн, идущих, кажется, от всех румбов, не позволят выгрузить трубы в баржи и плашкоуты.
Александр Игнатьевич давно, еще с молодости, заметил за собой особенность: всегдашнее упрямое желание искать выход там, где его не видел никто. Это получалось как бы само по себе. Он и сам порой был не рад, что взялся. Но знобящий азарт риска был выше его, выше разума и житейской логики. Это потом эмоции уступали место жесткому анализу, но сначала всегда откликалось сердце. Как и сейчас, когда, выслушав Худякова и не заметив в его словах малейшей попытки перекинуть вину на "дядю", капитан Дудник стал перелистывать в уме страницы доброй морской практики.
Он бывал в местах, о которых говорил Худяков, понимал, что ставить сейчас пароход с трубами на рейде Охи, где нет малейшего укрытия от непогоды, крайне опрометчиво. Мысленно перенесся в задав Байкал, куда как-то заходил на "Брюханове". Было это четыре года назад, ему поручили тогда на обратном пути от Командор доставить попутно с острова Медного на остров Большой Шантар два десятка голубых песцов. Двухмесячных щенков, помнится, разместили на палубе, устроив теплые и уютные гнезда. Уже через три дня песцы перестали дичиться, освоились и брали пищу прямо из рук приставленного к ним матроса. Плавание было неспешным, с заглядыванием во все дыры, как и положено охранному судну, только через два месяца дошли до Шантар. Щенки отлично перенесли переход, ни один не погиб...
"При чем тут щенки?" - Дудник раздраженно дернул щекой и заставил себя думать о заливе, к берегу которого люди Худякова тянут нефтепровод. Да, в залив Байкал он повернул "Брюханов" уже после захода на Шантары. Тогда они шли в Николаевск-на-Амуре, стояли тихие солнечные дни ранней осени, и он не устоял перед соблазном пройти пустынным мелководным заливом, в котором, конечно же, никаких браконьеров быть не должно. Их там действительно не оказалось, а в напряжении держало команду другое - то и дело перед шхуной оказывались мелководья, заставлявшие стопорить ход и вызывать на бак лотовых. "Одно дело "Брюханов", деревянная шхунишка, и совсем другое "Тунгус" - пароход стальной, да еще и в солидном грузу", - Александр Игнатьевич мысленно сравнивал их, стараясь ухватить то главное, что уже складывалось, казалось бы, независимо от него в ясный ответ. Конечно же, все дело - в факторе. Тогда на "Брюханове" он его, собственно, и не искал, для шхуны глубины шочти везде оказались достаточными. "Тунгус" же придется вести по строго выверенным глубинам...
- У меня вопрос к товарищу Худякову, - голос Дудника был непромок, но его услышали все - Скажите вот что... Как вы посмотрите на такое предложение - трубы вы получите не в Охе, откуда начали тянуть нефтепровод, а в другом месте, там, куда тянете, - в Москальво?
- Как посмотрим на это?.. - Худяков вгляделся в лицо Дудника, медленно приподнимаясь со стула. - Как посмотрим? Посмотрим мы положительно, как же иначе. А ведь это дело, товарищ капитан, простите, не знаю вашей фамилии. - И услышав подсказку Бурыгина, с силой повторил: - Это - дело, товарищ Дудник Главное, чтобы трубы были на берегу. Развезти их по трассе не проблема. Но сумеете ли вы их доставить к тому берегу? Беретесь пройти заливом?
- Берусь. Приходилось бывать там, представление имеем. Но - с условием... - Дудник смотрел теперь на Бурыгина. - Трубы я возьму на свой "Тунгус" И столько, сколько окажу. Другие за мной потом уже пойдут, фарватер будет известен.
Еще полчаса назад он не знал, что ввяжется в это дело. "Так уж и не знал? - спрашивал он сам себя, выходя из конторы АКО. - Интересно, а зачем тогда Бурыгин посылал курьера за тобой? Ему лучше знать, что тебе нужно? Так, что ли?.." Запутавшись в собственных хитросплетениях, Дудник одно понимал отчетливо и ясно: надежды жены и сына увидеть наконец его в отпуске лопнули в очередной раз.
Стоял ноябрь, когда "Тунгус", приняв трубы в трюмы и на палубу, вышел в рейс. Оставив за кормой пролив Лаперуза, пароход повернул на север. В этих водах в такую позднюю, предзимнюю пору Александр Игнатьевич бывал впервые. Еще с месяц назад здесь, как правило, стояли туманы, но теперь горизонт был чист, и только тянувшийся по левому борту гористый сахалинский берег нарушал однообразие колышущейся водной пустыни. Огибать мыс Елизаветы - северную оконечность Сахалина - пришлось ранним утром. Ближе к скалистому обрывистому берегу на фоне голубовато-зеленой воды резко выделялась широкая буро-зеленая полоса - Амур, могучим пресным потоком вливаясь в Татарский пролив, образовывал здесь собственное течение к северу, долгое время не желая смешиваться с соленой стихией. Гористые берега острова перешли в низменные, затем потянулся песчаный обрыв - сплошная желтая полоса. Где-то за ней должен был открыться вход в залив Байкал.
Этот залив был открыт в 1846 году командиром брига "Константин" А. М. Гавриловым, направленным Росоийско-Американокой компанией для обследования устья Амура. В тумане тот принял его за вход в Амурский лиман, а когда обман обнаружился, то так и назвал его - заливом Обмана. Через три года он был описан офицерами военного транспорта "Байкал" под командованием капитана-лейтенанта Г. И. Невельского и был назван им в честь судна. Последние известные Дуднику сведения о заливе находились в лоции Б. В. Давыдова, изданной во Владивостоке шесть лет назад.
Ссылаясь на собственные промеры в 1915 году, Б. В. Давыдов сообщал, что северный вход в залив достаточно глубоководен, однако чрезвычайно длинен, узок и извилист, стеснен отмелями, на однообразных низменных побережьях нет приметных мест для ориентировки. Наиболее мелкое место на фарватере в 22-23 фута являлось как бы баром. Между восточной оконечностью острова Уш и берегом залива встречались глубины более 10 сажен и ширина фарватера доходила до 3-4 кабельтовых. Однако дальше фарватер менял направление к юго-западу, глубины его уменьшались, и на середине залива он терялся в мелководьях. И только в районе гиляцкого селения Москальво достаточно глубокий фарватер подходил к самому берегу. Можно представить, какого нервного напряжения морякам "Тунгуса" и прежде всего капитану стоило нащупывание фарватера и проводка по нему парохода, если в сегодняшней лоции описание его занимает аж полстраницы плюс специальная таблица курсов и расстояний для плавания по нему, плюс красноречивое предупреждение: "Указанные лимитирующие глубины на коленах фарватера не являются постоянными..."
"..Каждое утро с "Тунгуса" спускали катер, лотовые занимали места по бортам. Начиналась утомительная работа. Несколько круговых размахов гири - и лотлинь летит вперед, а затем гирей увлекается на глубину. "Двадцать футов...", "Двадцать пять...", реже - "Тридцать футов...", "Тридцать пять..." - доклады лотовых слышны с обоих бортов, и штурман тут же заносит глубины на планшет. Шаг за шагом обозначалось на нем очередное колено фарватера, и так же медленно, но упорно втягивался пароход в пустынное мелководье залива. Лотовые долго не выдерживали, менялись местами, чтобы набрасывать лот попеременно то с правой, то с левой руки, меняли людей на катере. Случалось, резко усиливался ветер, мельтешили снежные заряды, поднималась короткая злая волна. Тогда катер поднимали на палубу, задубевшая от холода команда опешила отогреться обязательной стопкой я горячим ужином. Всю долгую шальную ночь "Тунгус" неуклюже ворочался на короткой якорной цепи, а утром, если позволяла погода, лотовые опять принимались за дело.
Но вот наступил день, когда у них не оказалось работы. Пароход встал на якорь почти возле самого берега, у мыса, который позже назовут мысом Скобликова. Спустили катер, вмиг набралась компания желающих съехать на берег. Место высадки вполне можно было назвать пустынным, если бы не одинокие, сколоченные на скорую руку строения на берегу и негустая толпа людей у кромки воды, размахивающих руками и что-то кричавших. Чуть в стороне виднелись несколько кунгасов. Дудник понял, что распоряжение Худякова здесь выполняются незамедлительно.
Сам Худяков появился на "Тунгусе" спустя несколько дней, когда выгрузка подошла к концу. Работали двумя кунгасами, пока один разгружается иод берегом, в другой стрелами майнали с палубы связки труб. Катер "Тунгуса", буксируя плашкоуты, крутился как заведенный. На нем-то и прибыл к вечеру на пароход Худяков, еще утром находившийся в Охе, в штабе нефтяного треста.
Дуднику показалось, что, здороваясь с ним, Худяков все свое удовлетворение за исход трубной операции вложил в рукопожатие. Громадная жилистая сила чувствовалась в этом худощавом человеке со строгим командирским выражением лица. Действительно, было чему радоваться, если даже отсюда, с парохода, различались штабеля труб на берегу, суета ездовых, развозивших трубы на лошадях по трассе будущего нефтепровода. Но Худяков, оказывается, думал уже о другом. Он попросил Дудника провести его в ходовую рубку, вышел с ним на крыло мостика, долго всматривался в извилистые, покрытые низкорослым лесом и мхом мрачные берега залива.
- Не буду сейчас благодарить вас за то, что вы, капитан, ваша команда спасли нам целый рабочий сезон. Вы уже несколько дней работаете с нашими людьми, знаете, что они думают об этом. Окажу то, что пока осознают лишь немногие. Тот факт, что "Тунгус" стоит в каких-то двухстах метрах от берега, подтверждает правильность нашего выбора - нефтепровод из Охи нужно тянуть именно сюда, в Москальво. Но это, капитан, еще не все! Мы рассчитывали, что из-за мелководья сюда смогут заходить лишь речные танкеры с Амура да наливные баржи. И уже тем заранее были довольны! А сейчас мне ясно, что здесь, в Москальво, будет не речной порт, а морской. Это, знаете ли, разница!
Худяков внезапно осекся, обернулся к Дуднику и, вглядевшись тому в глаза, расхохотался:
- Да что это я вам толкую такие вещи?! Вы же сами все это мне,доказали!..
В тот вечер за затянувшимся товарищеским ужином в кают-компании они наговорились досыта. Николай Акимомович рассказывал о гражданской войне, которую прошел начальником штаба Царицынского фронта, потом командиром известной геройскими делами 10-й армии, а в 1919 году еще и командующим 3-й Украинской армией. Нашлась и общая для разговора тема - в 1920 году Худяков был назначен военкомом в Херсон, знал губернию, Голую Пристань - родину Дудника. Чуть позже в тех же краях Худяков командовал войсками, брошенными на подавление мятежа Махно...
Уже поздней ночью катер доставил гостей на темный и холодный берег. Прощались сердечно. Нефтяникам желали хорошей зимовки, морякам - благополучного возвращения во Владивосток.
...Через некоторое время кадровик в Морской конторе АКО извлек из несгораемого шкафа прудовую книжку капитана Дудника и четким "старорежимным" почерком внес в нее следующую запись: "1929, ноябрь. Благодарность и денежная награда за ввод первого океанского судна "Тунгус" по неогражденному фарватеру в Москальво (залив Байкал, Северный Сахалин) и открытие этого порта".
Открыть порт - не так уж мало, чтобы оставить след на этой земле?..

Назад