Назад

Глава 28

РПБ "Восток"

У матроса бригады по приему улова Алексея Арнаутова оказалась легкая аура, после его утреннего визита судовая клиника пустовала до обеда. За три часа ни одного посетителя, ни одного обращения с просьбой или за консультацией, не говоря уж про обращение с жалобой на здоровье. С такими подшефными недолго утратить квалификацию, названия лекарств выветрятся из головы, не говоря уж про мастерство хирурга. Практики то никакой, недаром после каждого рейса приходится месяц - полтора "набивать" руку в городской больнице, своего рода повышать квалификацию. Оно и не страшно, главное, чтоб моряки не болели, и за помощью не обращались. А мастерство, как известно, не пропьешь, тем более бывший мастер спорта по тяжелой атлетике и нынешний главврач "Востока" Воробьев спиртное не употребляет, и никакого влечения к пагубному напитку не испытывает. Даже по большим праздникам. Единственный напиток, к которому пристрастился в долгих морских рейсах, так это кофе. Безобидная мелочь по сравнению с алкоголем. Кстати, не пора ли взбодриться перед обедом? До приема пищи целый час, можно позволить чашечку.
Главврач внес в журнал единственную на сегодняшний день запись, вписал фамилию Арнаутова, и отложил журнал в сторону. И удивленно повернулся к двери, со стороны которой донесся негромкий стук. Так стучатся пациенты, не персонал клиники. Выпил кофе, называется. Воробьев снова сел на стул.
- Войдите.
Дверь открылась, представив взору доктора улыбающуюся физиономию. Посетителем оказался представитель российской рыбной инспекции, это главврач определил сразу, ибо своих моряков он знал. Не всех, правда, по имени-отчеству, но на лица помнил всех. В физиономии россиянина не было ничего запоминающегося, не считая смешинки в глазах, придающих им самоуверенность. Или даже некую наглость.
Воробьев кивнул на кушетку, застланную светло-синей простыней и накрытой в середине клеенкой.
- Садитесь. На что жалуемся?
Посетитель аккуратно примостился на кушетку, на самую клеенку, и оказался левым боком к столу.
- Не столько с жалобой, доктор, сколько за консультацией. Дело в том, что я в детстве сломал руку, когда с дерева упал, из-за этого даже в Армию не взяли.
Воробьев придвинул к себе журнал, уставился на больного, словно намереваясь увидеть симптомы более печального и неизлечимого заболевания. Сказал без улыбки:
- Тяжелый случай, похлеще бандитской пули. Единственное утешение, что помог избежать службы в Армии. Стало быть, падение с дерева до сих пор напоминает о себе?
Посетитель энергично закивал головой, обрадовавшись догадливости хирурга. Профессионализм эскулапа вызывал уважение, и обнадеживал.
- Да, особенно в последнее время.
Воробьев поднялся из-за стола, шагнул к кушетке. Крепкого телосложения, настоящий качок, с руками толщиной с приличную жердь. В такие лапищи лучше не попадать. Еще смущало, что доктор заметно оживился, будто с самого утра только и делал, что ждал пациента с жалобами на старую травму, вроде заинтересовался полетом клиента с дерева, отозвавшимся спустя многие годы.
- Снимите рубашку.
Вадим был в рубашке с коротким рукавом, поэтому распоряжение врача звучало странно. Однако противиться не стал, в кабинете врача, как и в кресле парикмахера, не до своевольства. Доктор задержался взглядом на мускулистой фигуре клиента, поинтересовался:
- Спортсмен? - И попытался угадать: - Бокс? Борьба? Восточные единоборства?
- Всего понемногу. До восточных единоборств, правда, не дошло, во времена моей юности каратэ было под запретом, а когда разрешили, уже не до спорта было. И юность прошла, и здоровье не то, и поумнел немного. А вы, сразу видно, профессиональный спортсмен.
Доктор грустно улыбнулся.
- Мастер спорта по штанге. Какими симптомами, говорите, напоминает о себе ваш полет из детства?
Он взял руку клиента, повернул в одну сторону, в другую, будто норовя вывернуть, и примеряясь, как это сделать быстро и безболезненно. Толстые пальцы бывшего штангиста, с виду неуклюжие и малоподвижные, на деле оказались ловкими и сноровистыми, доктору понадобилось несколько секунд, чтобы обследовать конечность от плеча до запястья. На фалангах эскулап задержался взглядом, не сдержался, попробовал наощупь хрящевые наросты. Усмехнулся:
- От кирпичей или от досок?
Ковалев быстро перевернул руку костяшками вниз. Он явно не хотел выставлять свои заскорузлые фаланги на обозрение, тем более на обозрение специалисту-профессионалу. Доктору.
- Симптомы невеселые. Рука как рука, все нормально, но иногда после сна вроде как чужая, малоподвижная, отекшая какая-то. Раньше такого не было, а сейчас часто случается. Может, перелом не прошел даром, и начинает сказываться? Может, сосуд какой нарушен, или сухожилие. Возможно такое, как думаете?
Воробьев продолжал ощупывать руку, и снова повернул костяшками вверх. О кирпичах-досках больше не спрашивал. После левой взялся за правую, проделал с ней такие же манипуляции. Сравнивал, наверное, убеждался, что у пациента одинаковые руки.
- Всякое возможно, - сказал уклончиво, будто расстроившись, что не нашел отличий. - Одевайтесь. Непохоже, что ваша рука неправильно срослась, и нарушены какие-то сосуды. Это давно сказалось бы, рука начала бы сохнуть, а в вашем случае ничего подобного даже отдаленно не наблюдается. У вас руки не просто здоровые и крепкие, а железные. Если желаете, можем провести обследование, сделать рентген, посмотреть анализы на предмет выявления какого-то вялотекущего воспалительного процесса в организме, но вряд ли это что даст. Мой рецепт такой: не забивайте голову разными глупостями, не создавайте проблем на ровном месте, и поменьше вспоминайте о переломе. А еще лучше, вообще о нем забудьте.
Прошелестел листами журнала, отыскал нужную страницу.
- Фамилия, имя, отчество? Возраст.
Похоже, он уже определил тяжесть травмы, если не поленился зарегистрировать клиента, либо просто следовал строгим медицинским предписаниям. И правильно делает, будет на кого списать лекарство, а заодно оттенить свою значимость. Моряки люди здоровые, своим посещением судовой лазарет не балуют, так что лишняя фамилия в журнале не помешает.
- Ковалев Вадим Михайлович. Тридцать три года. - Пока доктор шелестел ручкой по бумаге, добавил: - Родился в Рязанской области.
Доктор оторвался от журнала, глянул на посетителя не без изумления.
- Далековато. И каким же ветром на Дальний Восток занесло?
Вадим рассмеялся:
- Восточным, доктор. Если бы западным, то оказался бы на другом конце света. А пока колесо судьбы крутится в другом направлении.
Воробьев вздохнул. Да, с судьбой не поспоришь. Отодвинул журнал в сторону.
- Одевайтесь.
Поскольку доктор не указал на дверь, не сказал "до свидания", Вадим расценил это как разрешение задержаться, и примостился на кушетке.
- Спасибо, доктор. Не хотел вас беспокоить, а потом услышал про операцию, про ваше волшебство, как вы пришили азиату почти оторванную руку, ну и вспомнил про свою руку, решил проконсультироваться. Теперь буду знать, что все в норме.
Воробьев неожиданно помрачнел. Такая резкая перемена в настроении доктора казалась непонятной, Ковалев отнес это на свой счет, и запоздало пожалел об упоминании операции. Не надо было вообще напоминать про азиата, никто за язык не тянул. Настроился услышать "всего доброго" или что-то в этом роде, однако доктор выпроваживать бестактного клиента не спешил. Он даже не закрыл журнал, и это выглядело добрым знаком. Почему же вдруг так сильно расстроился?
- Ребята говорят, что азиата доставили на борт еле живого, рука на честном слове держалась, а забирали совсем другого человека, и с обеими руками.
Воробьев покосился на разговорчивого больного. Захлопнул журнал, бросил хмуро:
- Умер он… Через два дня после операции.
Ковалев опешил, замер. Вон оно что. Странно, почему никто из "востоковцев" не сказал о смерти бывшего пациента хирурга Воробьева. Неужели не знают? А ведь прошло более месяца. Неужели Ковалев первый, с кем хирург делится своей неудачей? За что вдруг проникся таким доверием? Просто решил высказаться? Возможно, ибо российский инспектор в роли слушателя смотрится намного предпочтительнее коллег-одесситов, через пару месяцев покинет борт "Востока", никогда здесь больше не появится, и если растрезвонит кому-то о проколе доктора Воробьева, то не его знакомым, а совершенно чужим людям, дальневосточникам, до которых одесскому хирургу нет никакого дела. Как и им до него.
Вадим неспешно застегнул последнюю пуговицу. Заправлять рубашку в брюки не стал, для этого надо было вставать с кушетки, что могло быть воспринято как желание направиться к двери. А уходить, ничего не узнав, не хотелось. Бестактно уходить, затронув больную тему, навести человека на грустные воспоминания, и после всего оставить наедине с такими же грустными мыслями. Поинтересовался участливо:
- А что с ним произошло? Может, он умер по другой причине, не из-за операции? Большая потеря крови, сердце слабое, почки отказали. Или вообще помогли…
Воробьев уставился на пациента с нескрываемым изумлением, слишком уж уверенно звучали его предположения. Кажется, россиянин не спрашивал, не задавал вопросы, а уверенно утверждал. И даже нелепая реплика, что азиату помогли уйти в мир иной, не выглядела дикой, как должно быть, а воспринималась вполне приемлемым вариантом. Интересно мыслит товарищ инспектор, нестандартно, хотя поверхностно, необоснованно, несерьезно. Но, тем не менее, вызывает доверие, недаром своим новым взглядом заметил любопытные детали. Правильно говорят: со стороны видней.
- Кому он нужен, этот азиат, чтобы убирать его? - Возразил Воробьев. - Тогда зачем спасали? Зачем на весь океан шум-гам поднимали, помощь просили? Нам головы морочили, время отняли, нервы потрепали. Выходит, для того вытягивали бедолагу с того света, чтобы после операции бросить на произвол судьбы, и через два дня закатать в саван? Нелогично.
- Может, из-за финансовых соображений? - Ковалев признавал доводы хирурга весомыми, но и от своих предположений не отказывался. - Зачем владельцу сухогруза лишние траты? Лечение, пенсия, инвалидность… Лучше один раз потратиться на похороны, и дело с концом.
Воробьев заглянул в журнал, вспоминая имя пациента со столь нестандартным мышлением. Самое любопытное, что посетитель затронул болезненную тему, будто знал, что доктор после известия о неожиданной смерти азиатского пациента потерял покой и сон, сотни раз прокручивая в памяти детали операции, выискивая свой врачебный промах, свою ошибку. И не находил. По крайней мере, до такого безрассудства не дошел, чтобы смерть пациента объяснить посторонним физическим воздействием. Убийством, проще говоря. Тем более самоубийством. Такой мысли даже близко не появлялось, и не только у него, а у всех, кто знал о смерти азиата. Востоковцы сожалели, вздыхали, говорили, что лучше бы уж не встречались с иностранцем, и вообще не было никакой операции. И они ничего не знали бы, не переживали, не волновались, и он не мучался бы под скальпелем, а умер себе спокойно от потери крови. Уснул и не проснулся.
- Может, кофе?
Доктор откровенно удивил. Пациент не стал раздумывать. Встал, привел себя в порядок. Теперь можно.
- Спасибо, не откажусь.
Доктор убрал журнал в стол.
- Пойдемте в каюту, там удобней. - Он пропустил посетителя вперед, закрывая дверь на ключ, признался: - Скажу честно, ваша версия показалась мне крайне интересной, даже обнадеживающей, и вот почему. Я врач, я должен знать, в чем допустил ошибку, почему пациент умер спустя двое суток после операции, когда организм уже пошел на поправку. После успешной операции, прошу заметить. Я общался с ними по несколько раз в день, узнавал ситуацию, давал консультации. Больной шел на поправку, это не вызывало сомнений, никакого беспокойства не было, и вдруг летальный исход… Я был в шоке, я отказывался верить, я ничего не понимал.
Он спрятал ключ в карман, нацепил на двери табличку с надписью "Я в каюте". Каюта главврача, как выяснилось, располагалась четырьмя палубами выше. По широким трапам доктор и пациент поднимались рядом.
- Скажу откровенно, мне очень хочется верить в вашу правоту, - признался доктор, сноровисто преодолевая довольно крутые ступеньки. - Это снимет с меня большой груз. Об ответственности речи нет, я сделал все, что мог, что было в моих силах, и в этом моя совесть спокойна. Хирургические вмешательства нередко заканчиваются летальными исходами, от этого ни один хирург не застрахован, но я должен знать истинную причину смерти каждого своего пациента, чтобы в будущем избежать возможных подобных ошибок. Понимаете?
Ковалев кивнул. Доктор хочет докопаться до истины, снять с души моральный груз, но для этого требовались весомые доводы, которых у Ковалева не было. И быть не могло, а которые появились, он уже изложил. Воробьев остановился напротив каюты с табличкой "1009", завозился с ключом.
- Прошу.
Вадим с важным видом переступил комингс. Знакомство с врачом не помешает, ведь на базе надлежит провести целый месяц, если не больше, мало ли еще какая болячка прицепится. Плохо, что слабо владеет предметом разговора, не разочаровать бы главного "востоковского" эскулапа. И себя, естественно, тоже, тем более в свете происшествий, связанных с "Востоком". Травма индонезийского матроса. Сигнал SOS. Швартовка с "Востоком", случайно оказавшимся поблизости. Хирургическая операция. Слишком уж много случайных совпадений. А еще не надо забывать, что действие происходило ночью, в удобное для изъятия пакета время. Да, в такое совпадение не хочется поверить. И не надо верить, лучше поверить в то обстоятельство, что операция длилась несколько часов, а за это время можно не один раз, а пять раз обследовать подводную часть базы. Пожалуй, это самый убойный вариант, от него надо танцевать.

Назад