«НАМ НУЖЕН ЗАКОН О РЫБАЦКИХ ГРАДООБРАЗУЮЩИХ ПРЕДПРИЯТИЯХ…»

 

С.И. Вахрин, главный редактор: Борис Александрович, у Вас, на мой взгляд, уже вырабатывается определенное кредо — поднимать из руин. Сначала Вы взялись за некогда крепкие, но разоренные Усть-Камчатский РКЗ (первый, кстати говоря, советский рыбоконсервный завод на Дальнем Востоке) и знаменитый рыболовецкий колхоз «Путь Ленина», объединенные в компанию под модным в начале 90-х годов иностранным названием «Истен-Стар-Кам» и обанкротившуюся в одночасье, и превратили — теперь уже «Устькамчатрыбу» — в крепкое предприятие. Потом Вы пришли на руководство районом, о катастрофическом состоянии которого знала, наверное, вся страна, — самые страшные телекадры камчатской разрухи снимались именно здесь. И теперь поднимаете этот район. Это что, действительно, кредо?

 

Б.А. Невзоров: Трудно сказать. Я знаю, что есть люди-разрушители, а есть и созидатели. Вот я, наверное, к этой категории — созидателей — и отношусь. Я не могу мимо пройти, когда плохо людям, не могу мимо пройти, когда что-то разрушается, хочу создавать. В принципе, цель моей жизни состоит в этом. И что касается «Устькамчатрыбы» — Вы знаете — предприятие на ногах крепко стоит пока. Усть-Камчатский район? Ну не я бы пришел — пришел бы другой. Все равно, мне кажется, тот десятилетний разрушительный этап прошел. Больше разрушать уже нечего. То, что было невозможно, и то разрушили. И сейчас придут люди, по-моему, которые везде будут по-новому строить, заново создавать то, что было, и будут заниматься больше не политикой, а экономикой. Поэтому, я считаю, Усть-Камчатский район будет жить. Немножко поздновато мы взялись — очень большой отток населения произошел. И, главное, произошел отток специалистов: у нас не хватает многих врачей, учителей, у нас не хватает знающих инженеров. Но начали потихонечку люди возвращаться. И, что немаловажно, у нас есть запас жилья — и весьма приличный: в городе на мысе Погодном 120 квартир свободных, которые мы поддерживаем и которые можем специалистам предоставить.

У Усть-Камчатска, конечно, перспектива есть. У нас неплохо развились пять рыбопромышленных предприятий — прежде всего такие, как «Устькамчатрыба», «Стиль», «Соболь», имеющие современные рыбообрабатывающие заводы. Мы пока еще не приступили к глубокой обработке, чтобы выходил уже конечный продукт, пока делаем только полуфабрикат, и даже, можно сказать, еще сырье, когда просто замораживаем рыбу и продаем в Японию. Но наступит время, и очень скоро, когда мы начнем заниматься глубокой переработкой. Заводы перед собой такую цель поставили, и, думаю, через год или два наша конкурентоспособная продукция появится на мировом рынке. Если Китай может перерабатывать рыбу на уровне мировых стандартов, то почему у нас этого нельзя сделать?

 

С.В.: Борис Александрович, в недалеком прошлом в числе рыбопромышленников Камчатки я не припомню Бориса Александровича Невзорова. Откуда появился рыбопромышленник (сегодня уже крупный рыбопромышленник) Невзоров?

 

Б.Н.: Вы знаете, это довольно долгий путь. Я, когда приехал на Камчатку, работал на рыбозаводе в Петропавловске. Там два крана стоят, «Ганса», так вот я работал на одном из них крановщиком. Затем я по путевке комсомола ушел в органы милиции, закончил без отрыва от производства юридический институт, службу проходил в УВД Камчатской области в отделе, который ОБЭП сейчас называется, а раньше ОБХСС. Закончил я службу уже девять лет назад, вышел на пенсию. Сначала занимался небольшой коммерцией — открыл свой магазин «Самсунг», как первое свое крупное дело, потом, когда продавался на торгах «Истен-Стар-Кам» (а Усть-Камчатский район я знал неплохо, так как по роду своей службы курировал его и не верил, что такое предприятие, которое пользовалось лимитами реки Камчатки, не может возродиться), решил рискнуть. Заплатили мы миллион восемьсот тысяч долларов за этот завод, хотя приобретать там, по сути, было нечего. МРСы были утоплены. Ни одного не было такого, чтобы без ремонта мог бы выйти в море. Сам завод представлял из себя жалкое зрелище — если исключить консервную линию (а производить консервы было нерентабельно), он в год замораживал сто тонн рыбы. И поэтому мы построили совершенно новый завод, модернизировали консервный цех, поставили там две японские линии дополнительно. Восстановили, конечно, флот. В первую очередь. Приобрели большой пароход — РТМС. Приобрели средний — СТР-К, который занимается дрифтерной добычей рыбы и краба. Приобрели за три года работы и перегрузчик — МТР. Восстановили полностью производство — сейчас работаем.

Вот так милиционер Невзоров стал рыбаком.

Мне некоторые из моих знакомых говорят: «Ты же не понимаешь в рыбе ничего». А ведь не это главное — понимать в рыбе. Главное — это организовать людей. А специалистов, конечно, мы оставили всех. Мы дорожим ими. У нас работают настоящие профессионалы, которые по двадцать пять — тридцать лет отдали этому производству. Работают целые династии. Поэтому, конечно, мы их бережем. Мы их ценим. Опираемся на них. Потому что без них, и вообще без людей, Усть-Камчатска нет, — кому нужно это железо, этот завод, МРСы. Без людей они — мертвый груз.

И людям мы стараемся уделять большое внимание. Выплачивать во- время зарплату. Зарплату, достойную людей, проживающих на Севере. Хотя сейчас это нелегко делать.

 

С.В.: Борис Александрович, я знаю, что Вы одновременно с восстановлением собственного завода стали, в принципе, спасать и Усть-Камчатск.

 

Б.Н.: А тут так получилось, что в зиму 1997–1998 гг. из-за кризиса с топливом Усть-Камчатск (а это и Новый поселок, и город на мысе Погодном) был полностью разморожен. Спасая областной центр, сообщения об отключении тепла и света в котором в то время не сходили с экранов центрального телевидения и газетных полос, администрация области забрала топливо, направлявшееся в замерзающий Усть-Камчатск, который был, по сути, обречен.

Восстанавливать систему отопления в том виде, в котором она была прежде, стоило сумасшедших денег. Это было нереально. А вот пойти по пути наименьшего сопротивления — отказаться от теплотрасс — было реально. Моим коллегам пришла в голову дельная мысль: купить бойлеры и поставить их непосредственно рядом с домами. Вот таким путем мы и пошли. Да, мы затратили больше 200 тысяч долларов на всю эту систему, мы сами закупили эти бойлеры, сами завезли их своим транспортом из Кореи, сами их смонтировали, сами содержали целый год обслуживающий персонал, но зато мы сохранили город и до сих пор (до сих пор!) восстанавливаем поселок Новый, потому что средств на это из областного бюджета мы не получили, это делается все за счет средств рыбаков, средств района, очень скудных, особенно в последние два года, когда рыба ушла на аукционы. Можете себе представить, что раньше флот Усть-Камчатского района добывал 20–22 тысячи тонн рыбы, а в этом году нам дали всего 1950 тонн, то есть в 10 раз сократили лимит. Поэтому, конечно, очень тяжело сейчас предприятиям, особенно когда Москва сорвала нам лососевую путину и мы не смогли освоить все лимиты на нерку. Но особенно тяжело району. Предприятия еще выживут — возьмут опять кредиты у японцев или американцев и продержатся. Сам рабочий класс, сам район, конечно, выживет с трудом, тяжело будет. Во-первых, у тех, кто на рыбе, будет маленькая зарплата — не секрет, что она зависит от «хвоста». От рыбьего хвоста мы и налоги получаем и ту помощь району, которую вот уже третий год оказывают рыбаки. Кстати, очень много сделано за счет этого. Бюджет тоже стал значительно пополняться — пошли налоги от тех предприятий, которые в течение первых пяти лет освобождались государством от части налогов. И, конечно, очень многого (но напрасно) мы ждали от путины этого года. Будет тяжело. Но ничего, я по натуре оптимист — пробьемся.

 

С.В.: Борис Александрович, ко времени выборов во власть Вы были уже преуспевающим рыбопромышленником, которому всего хватало. Вы разобрались в специфике бизнеса и видели для себя реальные перспективы. И вдруг пошли во власть в районе, который экономически очень серьезно пострадал. Это что — злость какая-то появилась на то, что деньги Ваши понапрасну тратились? Или какие-то другие причины Вас подтолкнули к этому?

 

Б.Н.: Вы зрите в самый корень, как говорил Козьма Прутков. Дело в том, что было, действительно, обидно, когда деньги, заработанные потом и кровью людей, тратятся не по своему прямому назначению. Это одна причина. Другая — кому-то надо. Если бы я в то время видел человека, который будет отстаивать интересы жителей района, будет заниматься его экономикой, промышленностью, я бы не рискнул пойти. Потому что своих забот хватает. Но в тот момент ну не видел я человека, который мог бы этими вопросами заняться. Теперь я вижу уже людей — по крайней мере, пару человек, — которые с этим делом справились бы не хуже, чем я. Это мой заместитель — Юрий Борисович Ковтун и Валерий Ильич Мазур — очень сильный рыбопромышленник. Я думаю, что этим людям тоже можно было бы район доверить. Но это сейчас, когда уже есть команда. А тогда я просто не видел таких людей. Теперь команда сильная — и в районе, и на местах. А потому народ видит, что администрация работает и хочет работать.

У нас сейчас регулярно чистятся дороги (а ведь было — ой, какой проблемой!). У нас есть тепло в домах (хотя люди, конечно, не повыбрасывали еще «буржуйки»). Мы подали, наконец, в Усть-Камчатск хорошую питьевую воду (вы помните, какая страшная была там вода — грязная, вонючая, со всякой болотной гадостью). Умываться — и то противно было, а уж пить… И народ ведь ощущает улучшения. И это немаловажный фактор. По той же воде строительство велось еще при Советской власти, лет двадцать пять назад. Ржавели, как вечные памятники, трубы от трассы, которую то тянули, то бросали, то тянули в одну сторону, то в другую. Пустили сейчас воду — народ доволен.

В таежном поселке Козыревске второй год строим новую школу. То есть народ понимает, что закрывать поселок мы не намерены, в итоге появляется надежда у людей, по-другому планируют свою жизнь. Тоже лет двадцать пять назад планировали строительство — старая школа, построенная еще в 1953 году, давно на ладан дышала. Тогда собирались строить на 450 учащихся. Сейчас — почти в два раза меньше, детей меньше стало. Но есть школа — есть жизнь в поселке. Закрой ее — и потянутся люди прочь. Вот, не взирая ни на что, и строим, хотя деньги из областного бюджета выделяются мизерные. Помогают, опять же, предприятия рыбные. Та же «Устькамчатрыба». Свои резервы какие-то в местном бюджете изыскиваем. И вот таким образом процентов на 70 уже школу построили. В этом году хотим ее открыть.

 

С.В.: Меня очень радует то, что Вы говорите об Усть-Камчатске, проблемы которого знаю не понаслышке. Проблема воды там была всегда, проблема тепла, наверное, была самая жуткая проблема из всех возможных — и ту удалось преодолеть. Но, как я знаю, в этом году у вас в районе возникли проблемы непреодолимого характера — вы напрямую столкнулись с могуществом непробиваемого московского чиновничества и оказались их заложниками, пока Госкомрыболовство и Министерство природных ресурсов выясняли, кто из них кто по рангу и масти?

 

Б.Н.: Вы знаете, вроде бы Москва должна помогать периферии, но, как это ни парадоксально, получилось в этом году на все сто процентов наоборот. Дело в том, что всегда в Усть-Камчатске начиналась путина — и вы это знаете — в конце мая — начале июня. Прошел ледоход, и где-то через недельку — через две (по погоде) начинаются контрольные сплавы. Пошла рыба (первый, как мы говорим, «толчок» почувствовали) — началась путина. Теперь путину нам открывает Москва. В прошлом году задержали ее на неделю. Но все обошлось — и рыбы прошло на нерестилища оптимальное количество, и лимиты свои рыбаки успели освоить. Путина состоялась, хотя была очень тяжелой.

В этом году… Во-первых, была очень ранняя весна. Май у нас был очень теплый по сравнению с другими годами. К первому июня на берегу уже не было снега, хотя раньше его было столько еще, что рыбаки им чавычу пересыпали, чтобы совсем свежей, высшим сортом, сдать на завод. В этом году, хотя зима была снежная, снег растаял очень рано. Вода в реке хорошо прогрелась, и рыба пошла на нерест гораздо раньше обычного. Контрольная рыбалка показала, что ход нерки в реке идет с большим опережением обычных сроков. А идти-то ей до нерестилища в озере Ажабачьем по реке каких-то пятьдесят километров, рукой подать, и там уже ничем не возьмешь. Если же переполнит рыба собственное нерестилище — хана ей: передавят друг друга, гнезда с икрой поразрывают, перепашут — такой вред природе и себе нанесут, что десятилетия потребуются для восстановления нарушенного баланса.

А тут 25 мая в чавычовой сетке, через огромную ячею которой нерка просто пролетать должна, рыбаки вылавливали до ста нерок за сплав — то есть настолько плотно шла уже рыба, что успевала зацепиться жабрами за дель и запутаться в сетке, становясь добычей.

И чавыча была в этом году на подъеме. А наш институт — КамчатНИРО — дал заниженный прогноз, и ОДУ (объем допустимого улова) был всего 49 тонн, хотя чавыча идет вместе с неркой и всегда была в прилове. Возьми эти 49 тонн отдельно — и нерку вообще ловить нельзя, хотя лимит на ее вылов чуть не в сто раз больше, чем лимит на чавычу. Обычно тонн 700–800 давали нам на вылов чавычи. И не на специализированный лов, а на прилов при промысле нерки. Ведь отделить в воде одну от другой невозможно. Поймать и отсортировать живую рыбу, чтобы выпустить чавычу обратно в реку или в море, — тоже невозможно. И как быть? Прекращать промысел нерки, который является основным и кормит нас всех весь период от путины до путины?

Это раз. И второе. Самое главное. В этом году мы получили телеграмму на начало промысла только 9 июня. Представьте себе! А ведь нужно поставить невода, привести в действие все промысловое оборудование. И практически наши предприятия начали лов, кто 12, кто 13 и даже 14, как смогли. И вот результат — мы захватили самый конец хода (второго уже «толчка», у нас их обычно два-три бывает). Мы взяли половину того, что могли взять по ОДУ. Рыба прошла. Я сам был на озере Ажабачьем и видел, что рыбы пришло очень много, нерестилища переполнены раз в двадцать выше нормы, отнереститься нормально рыба не сможет, и через четыре года эти самые нерестилища будут пусты.

И все это по вине того товарища в Москве, который не давал разрешения на промысел. А разрешение на промысел нам не давало Министерство природных ресурсов. Госкомрыболовство настаивало на проведении промысла в оптимальные сроки, но министру природных ресурсов с берегов Москвы-реки было виднее, что делается у нас на берегах лососевой реки. И путина на реке Камчатке в этом году была сорвана. Я считаю, что где-то семь-восемь миллионов долларов США недополучили наши рыбаки, а вместе с ними и все мы — и район, и область, и страна. Мы в местном бюджете не получим половину из того, что планировали получить.

И этот товарищ в Москве не понимает, что по его вине многие из тех, чья жизнь целиком и полностью зависит от лососевой путины, остались, фактически, без средств к существованию.

 

С.В.: Есть ведь еще один товарищ, как Вы говорите, в Москве, который оставил без средств к существованию сотни таких рыбацких районов по всей стране — небезызвестный министр Греф, благодаря воле которого отобрали практически все прибрежные квоты, лишив куска хлеба промысловиков с тех самых МРСок, которые Вы столь долго и кропотливо восстанавливали.

 

Б.Н.: Я считаю, что эта политика в целом разрушительная для России. Дело ведь в том, что раньше рыбаки в виде налогов те же деньги отдавали, какие мы сейчас заплатили за квоты. Но эти деньги проходили и через район, и через область и только часть уходила в Москву. Теперь все эти деньги напрямую уходят в Москву. У нас сейчас, естественно, налог на прибыль не платит предприятие, потому что откуда взяться прибыли. А это ведь была вторая по значимости (после подоходного налога) статья дохода бюджета. Сейчас Греф сделал так, что вся периферия рыбная будет потихонечку умирать. Потому что не будет денег на развитие. Сами понимаете: деньги — товар — деньги. Никуда не денешься — всюду нужны деньги: на развитие производства, на воспроизводство ресурсов, тех, которые необходимы. А денег нет — они напрямую ушли в Москву. На аукционах некоторые компании дали очень высокие цены только ради того, чтобы иметь доступ к воде. Если стоимость на мировом рынке продукции из краба (выход 60 процентов) 10 долларов за килограмм, а право на вылов этого килограмма сырья приобретается за 14–15 долларов, то о какой экономике может идти речь?!

Поэтому то, что сделал Греф для Камчатки, для Дальнего Востока, это, мне кажется, непоправимо. Если этого в ближайшее время не поймет Правительство, Президент, то Дальний Восток России просто не удержать — он рассыплется.

 

С.В.: Сердцевиной любой территории — и Усть-Камчатского района, и Дальнего Востока, и страны — являются градообразующие предприятия. Именно с них и начинается та маленькая Родина, которую и питают экономические ручейки, вливаясь все в более и более полноводные реки нашей общей Родины.

Жизнь рыбацких градообразующих предприятий целиком и полностью зависима от рыбы — она, как кровь, наполняет артерии местной экономики.

Что Вы, как рыбопромышленник, как недавний руководитель именно такого — градообразующего — рыбацкого предприятия, как глава администрации рыбопромышленного района, считаете необходимо сделать для того, чтобы эти предприятия не рухнули, а вслед за ними не приходила в запустение и территория?