В. П. ПУСТОВИТ.ПОЭЗИЯ, "УЛОВЫ" И СВОБОДАВ то время, о котором пойдет речь, в литературу зачастую перебирались из журналистики. У меня было по-другому. Начал заниматься поэзией всерьез в студенческую пору, тогда же стал публиковаться в местных газетах. А подался в журналистику уже после учительства на западном побережье Камчатки в поселке рыбокомбината им. С. М. Кирова.
В январе 1968 г. моему отцу, участнику обороны Севастополя, ампутировали раненную на войне с немцами ногу, и я вернулся в Петропавловск. Устроился страховым агентом - лазил, в основном, по сопкам, подбивая владельцев недвижимости "заштраховать" (народное слово) ее, а заодно и себя от несчастного случая. Поскольку наша зарплата состояла из определенного процента выручки, самым выгодным было смешанное страхование граждан, особенно, когда ты обслуживаешь большое предприятие или организацию, но там орудовали ветераны госстраха или "легкие" женщины.
Последние облюбовали некоторые рыбацкие суда. Они дело имели с боцманами, трал- и рыбмастерами, а в некоторых случаях даже с руководителями рангом выше. Те давали команду своим подопечным, и "штрахование" шло как по маслу. Женщины появлялись в аккурат накануне отхода судна и получали двойное удовольствие, сочетая полезное с приятным и внося тем самым весомый вклад в выполнение планов и социалистических обязательств нашим учреждением…
Зарабатывал я в инспекции госстраха негусто, однако сумел-таки за пару месяцев приобрести в магазине "Рыбак", что находился за нынешним ЦУМом, магнитофон "Чайку". В материальном смысле, конечно, работа меня не устраивала, но была она не сидячая, почти постоянно на воздухе, и отмечаться у себя в конторе надо было, кажется, не чаще одного раза в неделю. "Вольная птица", можно сказать. Сдай только вовремя выручку в сберкассу. Так это даже хорошо: не растратишь, да и носить казенные деньги с собой или держать дома - хлопотно. Но страховой агент - не профессия для молодого человека, а мне тогда было двадцать три с половиной года. И случай поменять работу подвернулся.
Весной того же года в кожно-венерологическом диспансере на Советской я встретил поэта А. Власова, которого знал по совместным выступлениям на литературных вечерах. Он, как и я, несколько смутился встрече. Вскоре, однако, разговор заладился. Мы отошли в сторонку и, беседуя преимущественно о поэзии, оба настороженно всматривались в каждого нового посетителя этого специфического лечебного заведения: вдруг попадется знакомый, а еще хуже знакомая - разнесет по городу… Доказывай потом, что ты - "не верблюд": к безоглядным интимным связям не причастен, пришел сюда совсем по другому поводу.
И все-таки нам, как литераторам, было любопытно наблюдать за происходящим вокруг, тем паче, что среди "пациентов по любви" преобладали неунывающие ребята чуть старше нас с Алексеем (ему чуть недоставало до двадцати восьми). Мы едва удерживались от смеха, когда парни подтрунивали над пожилым мужчиной: "Дед, а дед? Ладно мы - в море изголодались… А ты-то как? Бабка, что ли, не подпускает?" Между собой у тех парней то и дело слышалась отговорка: "Моряк без триппера, что баржа без шкипера". По форме она походила на пословицу и забавляла нас, вдобавок, безупречной рифмой.
Когда обо многом мы уже переговорили, Алексей спросил, где я сейчас работаю. Мой ответ явно озадачил его.
- А почему бы тебе не пойти в газету?
- В газету? - удивился я. "Камчатская правда" больше четырех лет уже не печатала меня после стихотворения "Революция" с такой вот концовкой: "Продолжается революция, революция в наших сердцах! И ее раскаленной лавой одряхлевший мир будет смыт. Революции - слава! Революция - это мы!" А в ноябре 1964-го (спустя год ), когда я уже восстановился в пединституте, в той же газете появился отчет с Первой конференции творческой молодежи Камчатки, где можно было прочесть:
"Вот, например, стихи студента Пустовита - с претензией на оригинальность. Но эти стихи - не убедительны, лишены глубокого содержания. О чем, например, говорят строки: "В глазах торговца проступала муть, Мальчишке было то в новинку". И недаром Г. Поротов спрашивал потом Пустовита: "О чем ты пишешь, за что ты ратуешь? Разве твои стихи (о преферансистах, о торговцах мясом) служат воспитанию нового человека?" Действительно, зарифмовать строки - не штука. Но если тебе нечего сказать людям - ты не будешь поэтом. А хочешь писать - изучай жизнь. И об этом надо было сказать на конференции студенту Пустовиту".
Конечно, ничего подобного мне Георгий, насколько я помню, не говорил (а уж в таких казенных выражениях - точно), но предъявлять всякие там претензии отчетчику, а тем более втягивать в это дело Поротова, я не стал. Сразу понял, что эдаким макаром автор мне отомстил за то, что я в своем выступлении на конференции мимоходом проехался по его стихам, в изобилии представленным в "Камчатской правде", где он работал. Вообще-то я, может быть, и не тронул его, не заяви он в обкоме комсомола: мол, кому выдаете билет на конференцию? - троцкисту; такой ярлык приклеили мне, исключая из рядов ВЛКСМ. Но исключали меня в феврале 1964-го, а на дворе был уже ноябрь, и обстановка в стране изменилась: Хрущева "попинали", я вдруг превратился в пострадавшего по политическим мотивам…
С "Камчатским комсомольцем" у меня были иные отношения. Эта газета в лице журналиста Владимира Матвеева и редактора Бориса Дубровина протянула мне свою руку в тяжелый период моей жизни. Никогда не забуду слов редактора: "Ты работаешь? Ну и все! А за нас не беспокойся". Так он ответил на мое: "А может быть, под псевдонимом? А то вам еще нагорит…"
Номер газеты, который я ждал с нетерпением, вышел в среду 24 июня 1964 г. На третьей странице я увидел "Школу". Не мелкий жирный заголовок, посвящение "Другу А. Ф.", то есть однокласснику Александру Филимонову, но тогда принято было ставить инициалы. Затем следовало само стихотворение, подпись (косовато имя и ровно фамилия) и точка. Ниже рисунок: часть классной доски, девушка в школьной форме с белым фартуком. Она стоит возле парты, опустив на нее левую руку, правая же, согнутая в локте, на уровне пояса, на грудь свисает коса.
Не могу удержаться, чтобы не привести стихотворение полностью, тем более, что оно было первым, написанным после исключения из вуза и ВЛКСМ, и моим дебютом в областной молодежной газете. К тому же, ни в один мой поэтический сборник не включено.
Косых тетрадок стопка Да и отчет "Камчатского комсомольца" с Первой конференции творческой молодежи очень разнился с областной партийной газетой: "С интересом принимает Камчатка стихи Эмиля Куни - учителя из Сероглазки, Георгия Поротова - культработника, Владимира Науменкова - военного моряка, Валентина Пустовита - студента пединститута. Достоинство их произведений в том, что они воспитывают добрые чувства: любовь к камчатскому краю, к труду на нелегкой земле, в неспокойных морях, романтику без сентиментальных умилений". Кстати, авторы отчета Иван Корнев и Виль Истомин (псевдоним поэта Виктора Шевякова) взяли все это из доклада секретаря обкома ВЛКСМ Геннадия Николаева, и выделенные строки - тоже, наверное, так было у него. Спустя три десятилетия, как ни искал я в комсомольских фондах бывшего партархива (ЦДНИКО), не обнаружил не только доклада Г. Николаева, но и вообще никаких следов Первой конференции творческой молодежи Камчатки, как будто кто-то другой, а не обком комсомола ее проводил.
Следом за "Школой" "Камчатский комсомолец" опубликовал еще три стихотворения, притом одно из них, с моей фотографией, открывало страницу творчества участников конференции за день до ее начала. Название страницы бросалось в глаза любому, развернувшему газету: "Камчатка талантами щедра".
Но к 1968 г. я в этой газете уже не печатался. Зато, едва вернувшись в Петропавловск с побережья, нашел свое имя в обзоре стихов "От А до Я". Имелись в виду те, кто сказал в поэзии пока лишь "а" и кто уже имеет собственное "Я". Меня обозреватель поставил между ними.
"Следующий автор - Валентин Пустовит, которого я знаю с 1964 года и за судьбой которого внимательно слежу. Я не согласен с ним: разве можно так строить стихи? Есть на Камчатке Паужетка и фреоновая станция, геологи, вулканологи, моряки, летчики и вообще множество интереснейших людей и вещей. А ты повествуешь:
Здесь не дождит. Сухой пока что климат. Правда, потом в другой строфе ты справляешься уже с этой штукой, то есть с тоской:
Но не тоскливы голоса ребячьи в интернате, А на самом деле стихи-то получаются все хуже и хуже, за исключением некоторых строк, прочитанных Валентином в последний приезд в Петропавловск. Видимо, связь поэта с жизнью пока что несовершенна". Самое грустное, даже не то, что это написал коллега по перу В. Истомин, а то, что, будучи в городе на каникулах, я наверняка ему читал не только процитированное выше, но и "Ночью", и "Работника"…
Вообще за первые два месяца учительства в поселке Кировском я сочинил около двадцати стихотворений, чего со мной никогда не случалось ни до, ни после. Были дни (а точнее ночи ), когда у меня выходило по два, а однажды аж три вирша. Не все они, конечно, получались равнозначными. Некоторые я потом попросту забраковал. К таким стихам относятся "Волны" об Охотском море. Ну что я мог написать тогда о море?! Я знал его только с берега.
Мало что было мне известно и об основном контингенте береговых обрабатывающих предприятий - сезонных рабочих или "верботе", как их именовали местные жители, да и они себя сами. Правда, один раз мы ходили на экскурсию на Кировский рыбокомбинат, и я поразился тяжелым условиям, в которых людям - главным образом, молодым девчатам - приходится работать.
В "Уловах", а затем на областном радио, уже после армии, я делал журналистские материалы с других комбинатов, дважды в командировках - с самого передового в начале семидесятых годов Озерновского; условия труда здесь отличались, конечно, от Кировского, где получить ревматизм (а то и пневмонию) на обработке рыбы было очень и очень просто. Впрочем, сезонники знали, на что шли. Только говорили об этом с усмешкой, как о чем-то неизбежном и далеком, особенно о ревматизме - как о старости. Меня удивляло беззаботное, если не наплевательское, отношение к своему здоровью русского человека по молодости, его страшная неприхотливость в быту. Думаю, власть умело спекулировала на этом, причем, самым бессовестным образом.
Жили сезонники в больших сараях на краю поселка, кое-кто из школьников наведывался в женский - или это были просто сплетни, я точно не знаю, да и не пытался выяснить.
Нельзя сказать, что в клубе рыбокомбината не проводилось никаких "мероприятий". Крутили там и кинокартины. "Клуб в общем-то ничего, - записал я в своем дневнике по приезде в Кировский, - внутри висит большое панно "Слава рыбакам", выполненное заезжими ленинградскими художниками. Четыре мордоворота около вытащенных сетей с двумя рыбами. Два держат сети, а остальные стоят по бокам с мрачными ухмылками на губах.
Утром осматривал поселок. Около рыбокомбината прибита стенгазета с останавливающим любого нового человека заголовком "Не проходите мимо!" Это выпуск народной дружины. Там четыре карикатуры на местных рабочих, точнее работниц, и самодеятельные вирши. Одна из них повествует об избиении четверкой девушек своей подруги в туалете. Рукоприкладству помешала какая-то женщина, случившаяся по нужде, а то б оно продолжалось и дальше. Другая картинка изображает бесконечно алкогольствующую группу того же пола, третья - тунеядствующую, а последняя, внизу, размалеванную молодую девушку, лежащую у чьего-то порога в обнимку с не известно каким образом попавшим в "женскую" стенгазету мужчиной. Автор подписи предупреждает (тоже в стихах), что такие случаи не единичны и что названная (по фамилии, как и все остальные) пара имеет своих последователей".
Спустя три дня 10 сентября 1967 г. в моем дневнике появилась такая запись: "Сегодня воскресенье, но по центральной улице Речной - а улиц в поселке всего две - где расположен продмаг, киоск "Союзпечати", универмаг, столовая, ходят грязные люди в фуфайках и высоких болотных сапогах с отворотами, сбрасываясь на бутылку. Пьяные сезонницы пели сексуальные песни, когда я покинул столовую. В столовой "вербота" безбожно материлась, и очень уж самобытно".
Потом я не раз наблюдал, как девушки из сезонных рабочих, отобедав с выпивкой, выходили из столовой буквально на карачках, естественно, матерясь. Глядючи на них, у меня в памяти тут же почему-то всплывали лица моих учеников - сыновей директора и парторга рыбокомбината…
23 декабря 1967 г. в комбинатовском клубе "Октябрь" состоялся вечер поэзии. Идею подал я. Из райцентра Соболево приехали мои товарищи поэты (супруги) Юрий Дружинин и Валентина Коркина, написавшая несколько коротких лирических стихотворений, которые нравились многим. Среди них были "Берега" и "Твои двери".
Уплывают твои берега. Мы выступали час, а может и больше. Пришло полторы калеки - около сорока человек. В зале сидели почти все в пальто, и, чтоб разогреть их, я стал читать "Доцента", "Балладу о замужестве", "Исцеление" и прочее. "Королева города" пришлась им по душе.
"В первом ряду сидел тихопомешанный, который, по слухам, кончил четыре института, всю дорогу читает, а зимой ходит стриженным наголо и в кепке. Он изредка поглядывал на сцену, где мы сидели, но больше - в книгу и над ней хихикал. Вечер не удался из-за плохой рекламы. После всего пили спирт, а когда уложили поэтессу спать, пошли с Юркой к девкам - соседкам по интернату - танцевать. Две плясали со мной, а две другие отказывались, обижаясь за двойки". Это - все о том вечере в дневнике школьного учителя.
Возвращаясь к областным газетам, куда, посчитал, толкает меня Алексей Власов, добавлю: на "Камчатский комсомолец" я обиды не держал, памятуя, что он выручил в трудное время, первым назвал поэтом и за несколько месяцев второго полугодия 1964 г., по сути, сделал мне имя. А летом следующего года напечатал одно из лучших моих стихотворений "Памяти моего друга Вадима Филимонова", хотя Владимир Науменков и возмущался, что дали слишком мелким шрифтом.
…Я возразил А. Власову: мол, ни в "Камчатскую правду", ни в "Комсомолец" меня не возьмут. Он засмеялся: "Есть еще газеты. Рыбацкая. "За высокие уловы". Слыхал?" Я кивнул. В середине шестидесятых сунулся я к ним со стихами, но получил от ворот поворот. "Ответсеком там Володя Гончаров, ты ведь знаешь его, - продолжал Алексей. - Стихи пишешь… Что, статью не сумеешь написать?"
- Да он в прошлом году не хотел ставить мой стих - хорошо Паша Мамась не согласился с ним, и то, потому что они были в контрах…
У меня, наверное, было кислое лицо, раз Власов теперь уже расхохотался. Потом похлопал меня по плечу: "В любой газете работать интересно. Будешь писать статьи, заметки… Да и стихи легче протолкнуть, когда в штате".
Последнее (весомый аргумент!) убедило меня. Я записал телефон редакции, и мы с Алексеем расстались. Шли дни. Я по-прежнему работал в инспекции госстраха и звонить в газету не торопился. Откровенно говоря, журналистика несколько пугала меня. Чувствовал: работа суетная, требует бойкости, вернее расторопности, а я к тому не привык. Сдерживало еще и то, что к тому времени я опубликовал всего три газетных материала, то есть опыта не имел почти никакого.
Помню, как ждал первой "непоэтической" публикации в "Комсомольце" - ночь накануне не спал, а в семь утра побежал в киоск "Союзпечати" на КП. "С душой поэта" - так называлась моя зарисовка о товарище по работе в Петропавловском комбинате бытового обслуживания населения Георгии Помогаеве, слесаре электромеханического цеха. Мы с ним перематывали сгоревшие моторы в апреле - августе 1964 г.
Оказался я в КБО совершенно случайно. Направленный "на перековку" в передовую бригаду на судоремонтный завод "Фреза", я туда принят не был ("паршивая овца все стадо испортит") и впал в тоску, из каковой меня вывел друг моего отца по преферансу В. В. Скотников - начальник этого самого КБО, по прозвищу в рабочей среде Вась-Вась. Узнав, когда в очередной раз играли у нас дома, что я до сих пор не при деле, он решился взять меня к себе. В служебном кабинете уточнил: "Так за что тебя выгнали из института?" - Был не согласен по вопросам литературы и искусства вот с ним, - указал я на портрет Н. С. Хрущева. "А теперь согласен?" - спросил Вась-Вась с улыбкой. Я тоже улыбнулся: "Теперь - да".
Надо сказать, что среди рабочих я чувствовал себя нормально. Правда, приняли они меня настороженно. Но присматривались недолго. Ребята были, в основном, простые и открытые. Да и я не ставил из себя шибко умного и начитанного. С некоторыми парнями даже (на их языке) скорешился. Гоша Помогаев мне нравился больше других, но однажды мы сильно повздорили. Виноваты были оба, и я свою часть вины загладил рассказом о нем в газете.
…Из "Уловов" мне позвонили примерно через неделю и попросили зайти. Звонил В. Гончаров. Редакция газеты "За высокие уловы" (орган Камчатского управления рыбной промышленности, партийного комитета и базового комитета профсоюза УТРФ) располагалась на 5-м километре Елизовского шоссе в "бич-холле" - межрейсовой гостинице рыбаков на втором этаже и занимала три кабинета в самом конце коридора. Гончаров, пощипывая усы, сидел напротив лысоватого человека средних лет в очках с внимательным и слегка насмешливым взглядом. Это и был редактор Василий Иванович Андреев, задумавший, как я потом узнал, обновить творческий коллектив, и, прежде всего, за счет молодежи.
Гончаров с Андреевым не скрывали, что брать "кота в мешке" им не резон, надо меня вначале попробовать в качестве нештатного автора: подойду - хорошо, а нет - уж извини. Я, понятно, не сомневался, что написать статью или заметку более-менее сносно сумею, однако меня смущала специфика газеты: никогда не писал на рыбацкие темы.
После короткого инструктажа я отправился на средний рыболовный траулер "Соликамск", который вскоре уходил в рейс. Помнится, набрал материала много, куда больше, чем требовалось на первую полосу в рубрику "Интервью перед промыслом", и не знал, как им распорядиться. Промучился несколько часов, что-то сочинил с грехом пополам. И такая досада взяла меня от своего неумения - уже не рад был, что поддался на уговоры Алексея Власова.
Капитана - известного на всю Камчатку Константина Андреевича Числова - я не застал, разговаривал со старпомом Виктором Ивановичем Равоткиным (его почему-то назвал первым помощником, хотя такой должности на средних траулерах не было). Он перечислил лучших: старший мастер добычи А. М. Рыжук, электрик Н. Н. Пинчук, боцман Вашурин, матросы М. Зайцев и Корнилин, радист Д. Г. Бушков, стармех Г. И. Воронин. Как и полагалось тогда, все успехи экипажа (в предыдущем рейсе) были отнесены собеседником за счет активной деятельности парт- и комсомольской организаций: "Парторг тов. Шарапов и комсомольский секретарь тов. Бочкарев проводили собрания коммунистов и комсомольцев, беседовали с моряками и всегда были на самом трудном участке работы".
Интервью получилось не традиционным "вопрос-ответ", а пару вопросов и изложение ответа на них моего собеседника. Правка материала, который я сдал ответственному секретарю редакции Владимиру Гончарову, была, конечно, большая. Но штампы все равно торчали почти в каждом предложении: "поистине трудовой героизм", "чувствовалась личная ответственность", "четко и грамотно", "бесперебойная работа", "в этом большая заслуга" и т. п. Я, ясное дело, в тот момент не подозревал даже, что это - штампы: заезженные, надоевшие всем и мало о чем говорящие фразы. Но сейчас вижу и другое. Две фамилии у меня в материале не только без имен-отчеств, но и без инициалов. Наверное, не записал. Вышло как в двадцатые или тридцатые годы. Однако тогда перед фамилиями стояло "тов.". Залетело оно и ко мне… Интервью было небольшим - строк пятьдесят. "Ошапили" его, не мудрствуя лукаво: "Соликамск": 40 тысяч". Именно столько центнеров рыбы обязался добыть экипаж ко Дню рыбака. Дебютировал я в газете "За высокие уловы" в среду 12 июня 1968 г.
Через номер в воскресенье 16-го числа уже и заголовок мой ("Мы - электрики") и жанр другой - репортаж, а он предполагает живость рассказа, так как не ограничен жесткими рамками вопросов. Тут я уже пытаюсь по-человечески поведать о людях, делах и заботах коллектива электроцеха СРЗ "Фреза", и это, кажется, выходит. Возможно потому, что многое мне знакомо, ведь, хоть недолго, но все же работал электрослесарем и даже сдал на первый разряд. На редакционной летучке начальство сдержанно похвалило меня…
Следующая моя "проверочная" публикация - статья по итогам минтаевого рейса плавбазы "Орочон", коллектив которой первым доказал несостоятельность утверждений об убыточности производства продукции из этого вида рыбы. Сейчас кажется неправдоподобным, но факт: "митьку" в те годы гнали на тук, то есть не считали за съедобную рыбу. Да и потом, когда в магазинах Петропавловска появились консервы из минтая, горожане долго не брали их - "брезговали".
Нынешние журналисты, наверное, и не слыхали о таком жанре, как зарисовка. В советские же годы он был довольно распространен. Что-то среднее между очерком и пересказом примечательных моментов биографии человека, о котором пишешь.
Героем моей зарисовки стал обычный матрос тралового флота Петр Васильев. Никто меня не посылал на "Кременчуг", я сам избрал почему-то этот траулер, стоявший в рыбном порту в ряду других, даже, по-моему, не первым бортом к причалу. Помнится, день был теплый, солнечный. На палубе "Кременчуга" работал рослый парень лет под тридцать с копной светлых волос и открытым русским лицом. Рассказать о себе он согласился не сразу. Я уговаривал его, а из кубрика неслась хриплая песня про опального, но лучшего стрелка, что хвастал: "Чудо-юдо я и так победю!"
Так я впервые услыхал Владимира Высоцкого. Тем же летом переписал у кого-то его песни и, время от времени, включая свою "Чайку", вслушивался в то, что и как он поет. Меня несколько коробила манера пения и не особенно устраивала "квинтэссенция" большинства текстов. Я ожидал от них нарастания протестных мотивов, пусть завуалированной, но-таки критики существующего партийно-бюрократического режима. Вместо этого было какое-то абстрактное недовольство - стрельба из пушки по воробьям.
Такое двойственное отношение к Высоцкому оставалось у меня очень долго. И только недавно я изменил его. Но прежде процитирую стихи, которые были опубликованы несколько лет назад в той газете, где начиналась моя журналистская "карьера". Теперь эта газета называется не "За высокие уловы", а "Рыбак Камчатки". К слову, все наши усилия изменить название газеты - недоброжелатели обзывали ее "Удоями" - ни к чему не привели. Редактор В. И. Андреев передал нам слова тогдашнего - в 1968-1969 гг. - первого секретаря обкома КПСС (кличка МАО) Михаила Анатольевича Орлова: "Название газеты отражает ее задачи".
…В восьмидесятые годы, когда вступило в сознательную жизнь новое поколение, воспитанное на текстах этого менестреля, у меня родились такие строки:
Мне нечего сказать вам, отпрыски Высоцкого - Летом 2004 г. после серии телепередач "Живой Высоцкий" все стало на свои места. Напомню, впервые знаменитый менестрель предстал без комментариев, в авторском исполнении своих текстов в разных аудиториях, в интервью и в самоличных отзывах о себе. Мой взгляд на сие явление отличается от традиционного, тем не менее, осмелюсь его кратко изложить. Многие на рубеже семидесятых - восьмидесятых годов поражались тому, с какой скоростью песенное творчество Владимира Высоцкого овладело массовым сознанием (в том числе рыбацким), заполнив пустоту, образовавшуюся на месте официальной идеологии. Случай в истории страны небывалый.
Известно, что В. Высоцкому приписывается авторство до шестисот песен. При его актерской сверхзагруженности и вольном образе жизни такая плодовитость просто невозможна (причем, за сравнительно короткий период деятельности на данной стезе). Думаю, у него могли быть "подмастерья". Имеется в виду весьма солидный версификаторский опыт постоянных участников последней страницы "Литературной газеты" - "12 стульев" или других московских авторов, поднаторевших в искусстве писать под кого угодно и так, что не сразу и не отличишь. Кстати, эта мысль пришла мне много раньше просмотра "Живого Высоцкого", едва я стал анализировать размах, с которым было поставлено распространение его песен по городам и весям. А оно с середины семидесятых годов ХХ века приобрело очертания мощной индустрии, куда вкладывались незримые инвестиции, кои, без сомнения, приносили, помимо идеологических, финансовые дивиденды.
Причина же популярности песен В. Высоцкого, особенно у людей среднего возраста и молодежи, объясняется просто, если все его тексты рассматривать не по отдельности, не тематически и, ни в коем случае, не в отрыве от специфической манеры исполнения. Так вот, весь его песенный конгломерат создает, преимущественно в подсознании, образ физически здорового (без комплексов и условностей) человека с большим потенциалом жизненной энергии, силой удерживаемого в рамках исторического быта и морали, государства и русского менталитета. Перечисленное не дает этому человеку проявить себя полностью, в соответствии со своими понятиями, и достичь главной цели - получить то, что принадлежит ему по праву сильного.
…Газета с зарисовкой о матросе П. Васильеве вышла 30 июня, а на следующий день, 1 июля 1968 г. меня приняли на работу корректором-выпускающим, так как вакансия литсотрудника (корреспондента) в тот момент отсутствовала.
Оказавшись в штате, я поближе познакомился с коллегами по работе. Надо сказать, все они были по-своему интересными людьми. Не пишущих среди них, за исключением машинистки Людмилы Роздымахи (потом ее сменила Алла Туркина), не было. Время от времени разрожался статьями на экономическую тему редактор, иногда пописывал ответсек. В. И. Андреев хорошо разбирался в экономике, верил, что многое в стране изменится благодаря экономической реформе, которая, правда, начинала уже пробуксовывать, однако на слуху еще была ее терминология: хозрасчет, рентабельность, прибыль…
"Отец" реформы, внедрявшейся с 1965 г., председатель Совета Министров СССР Алексей Николаевич Косыгин пользовался всеобщим уважением. Ему позднее приписывали слова, которые передавались в устной форме: "Наш народ все выдержал: испытание войной, разрухой, голодом… Не выдержал испытание сытостью".
Заместитель редактора Нелли Беркалова писала на партийные темы. Спустя два с лишним десятилетия, в "Камчатской правде", где нас снова свела судьба, я по достоинству оценил профессиональное мастерство Нелли Алексеевны; объединила нас в начале девяностых годов и драматическая судьба "Камчатской правды": раздираемая внутренними противоречиями, лишенная постоянного финансирования, а главное, из-за прежнего своего статуса (орган обкома партии), газета медленно погибала, впав в агонию. Видеть такое не со стороны нелегко, хотя десятилетиями наши с "Камчатской правдой" отношения иначе как взаимным отторжением и не назовешь. Для Н. А. Беркаловой "Камчатская правда" была родной. Там развился ее талант газетчика, она приобрела известность, получила медаль "За трудовое отличие", стала лауреатом престижной журналистской премии им. Виталия Кручины, дипломантом ВДНХ СССР.
Ирина Алексеевна Редькина, самая плодовитая журналистка "Уловов", была старше всех нас, не считая редактора. К ее материалам у начальства имелась одна претензия - чересчур большие (в обиходе у газетчиков - "портянки"). Ответсек В. Гончаров нещадно сокращал их по методу Ломоносова: не глядя, первую страницу, в середке пару страниц и последнюю. Отличие состояло в том, что Михайло Ломоносов обращался так с графоманами и вместо страниц черкал строфы, и если потом получалась бессмыслица, возвращал тексту прежний вид и мог даже похвалить стихотворца. В. Гончаров "резал" материалы Ирины Алексеевны при ней, не обращая внимания на возмущения автора, и, когда они становились слишком бурными, он командовал: "Кругом!! Шагом!" Мы, молодежь, беззлобно посмеивались, не испытывая от этого ни малейшего удовлетворения, чего не скажешь о машинистках.
И. А. Редькина владела всеми газетными жанрами, особенно любила делать очерки о хороших людях, куда как-то естественно у нее вплеталась "лирика", а то и вовсе художественность, поскольку она, кроме всего прочего, писала также стихи (в основном, для себя и для друзей-товарищей) и рассказы, преимущественно юмористические, которые изредка публиковались.
Как в каждой уважающей себя газете, была у нас литературная страница. Появлялась она нерегулярно, по мере накопления произведений местных профессионалов (или любителей). Предпочтение отдавалось литературным опытам с морской тематикой. Решал, что печатать, а что - нет, В. Гончаров. Преимущественно сам, и на него влиять в этом смысле мог только Алексей Власов, когда он был утвержден заместителем редактора. Власов тогда еще не имел ни одной поэтической книги, однако авторитетом среди пишущей братии пользовался. Он, помнится, не раз помогал нам с А. Саньковым публиковать стихи, и не только свои.
Но к первой публикации такого рода в "Уловах" Алексей Власов, по-моему, не причастен. А напечатано было "Ночью", что входит в пятерку наиболее удачных, на мой взгляд, стихотворений. (Я всегда говорю: дай-то Бог, оставить после себя хотя бы два-три произведения; много и хорошо - это уже Пушкин.) Публикация любимого стихотворения обрадовала меня, несмотря на то, что не обошлось без гончаровской правки: "уснули" он изменил на "заснули", "проплывают" на "пролетают", "в кухне" вообще счел неграмотным - сделал "рядом". Ответсек был убежден, что статьи у меня значительно лучше, чем стихи.
"Ночью" оказалось стихотворением "заколдованным". С ним я потом десятилетиями не мог пробиться на страницы областной печати.
Примерно та же участь постигла родниковые по чистоте, светлые, словно первая любовь, и теплые, как материнские руки, стихи Анатолия Санькова:
Хороши вы, темно-синие …Врезалось в память начало моей журналистской "карьеры" (беру это слово в кавычки, потому как делать карьеру в журналистике не имел ни желания, ни возможности; в итоге завершил ее к пятидесяти годам завотделом информации "народной газеты" "Камчатская правда" в 1993 г.). Мне больше всего нравилось писать репортажи. Я был легок на подъем: мотался из одного конца города в другой. То слетаю на Петропавловский рыбокомбинат, что на Моховой, то - где автобусом, а где пешком - на Малую и Большую Океанскую, чтобы написать о бондарях и сетевязах Петропавловского рыбозавода.
Уже сейчас, зная по некоторым данным, что на Большой Океанской, скорее всего, зарыты расстрелянные в конце тридцатых годов "враги народа", пробую вспомнить, чувствовал ли я себя там летом 68-го беспокойно-тревожно? Пожалуй, нет. Было только ощущение края всему, но я, конечно же, относил это ощущение (вместе с каким-то обостренным одиночеством) не к местности как таковой, а к тому, что здесь - последние городские постройки и вообще южная оконечность полуострова, и вот он - океан.
Но мне интересны были и люди сами по себе, особенно рыбаки, не слишком разговорчивые на берегу, но зато - открытые души в море, если ты рядом с ними и видишь воочию, как достается каждая тонна "высоких уловов". Осенью того же года я три недели пробыл в Охотском море в основном на СРТ и СРТРах. В октябре по несколько суток штормит, а потом - зыбь, что не лучше для сухопутного человека. Укачиваться я сильно не укачивался, то есть, не лежал "в лежку", однако не бегал по судну, как ни в чем не бывало, подобно морякам.
Отправлялся я в свою первую морскую командировку без большой охоты, не любя море и судя о нем по Кировскому, где оно в шторм подступало к поселку так близко, что, казалось, обязательно бы ворвалось в дома на улице Морской, если б путь ему не преграждали деревянные укрепления. Пройдет всего лишь пять лет, и Морская улица станет мертвой. По ней я бродил в 1973 г. Жутковато было в погожий августовский день видеть пустые глазницы трехэтажных домов, до второго этажа засыпанных морским песком. Море же спокойно качалось неподалеку, будто не имея никакого отношения ко всему этому. Заглянул я и в свое бывшее жилище - школьный интернат: и тут заброшенность и запустение.
Может, я был прав, записывая в дневник в интернате 6 сентября 1967 г., едва ступив на косу рыбокомбината им. С. М. Кирова: "Море шумит по-прежнему. Моя обитель в метрах двадцати от него. Хорошо, что окно туда не выходит, а куда-то вбок и смотрит на облезлую халупу напротив. Кто и зачем любит море, эту грозную и темную силу, неподвластную людям и жестоко мстящую им за вступление в поединок? Я никогда не любил море. С первого раза, когда только увидел его осенью 1953-го во Владивостоке, садясь на пароход "Русь", идущий на Камчатку, и до сих пор - эти громадные пенные валы в часы непогоды вызывают во мне чувство ненависти и страха. Да, страха. Я не боюсь в этом признаться, потому что мой страх перед стихией не похож на страх перед человеком или животным. Это страх бессилия. Страшнее его, пожалуй, ничего не бывает. Он рождает ненависть. А то, что люди побеждают море - самообман. Конечно, в тихую погоду оно льстиво и лениво трется у ног и лижется, как дворняжка. Только это состояние его неестественно. На самом деле суть моря в другом. В шторме".
Но перед командировкой в море я почти месяц был на курсах, организованных для местных журналистов обкомом КПСС в Доме политического просвещения. На такие курсы время от времени направлялись газетчики, телевизионщики и радийщики молодого и среднего возраста в целях повышения их идейно-политического уровня. Однако на курсах читались также лекции информационно-аналитического плана, в том числе не только о внешней и внутренней политике СССР, его экономике, положении в международном коммунистическом и рабочем движении, но и на "более близкие" нам темы, например: "Состояние рыбных запасов нашего полуострова"; "Перспективы развития рыбного хозяйства Камчатки"; "Борьба с правонарушениями и преступностью в области". Конечно, проводились занятия и чисто профессионального характера, перед нами выступали редакторы районных газет, маститые журналисты областной величины. И все-таки главное заключалось в том, чтобы "подковать" нас идеологически в соответствии с текущим политическим моментом.
А момент был в конце августа 1968 г. чрезвычайно сложным. Только что в Чехословакию, без ведома ее правительства, нарушив государственную границу, вошли вооруженные силы стран Варшавского Договора, возглавляемые Советским Союзом. Реакция в мире и самой ЧССР последовала незамедлительно. Государства, предпринявшие такую акцию, оказались в политической изоляции. Действия СССР и его союзников расценивались большинством стран мира как оккупация, тем паче, что при этом было арестовано законное правительство и руководство компартии "братской социалистической страны".
Вторжение произошло в ночь на 21 августа. Москва стала передавать Заявление ТАСС, когда на Камчатке уже кончился обеденный перерыв. Я зачем-то заглянул в кабинет редакционного начальства.
- Наши вошли в Чехословакию! - как ледяной водой окатил меня В. Гончаров. Я застыл на месте, не дойдя несколько шагов до их стола.
- Ты что так побледнел? - спросил редактор. Чувствовалось: он сам сбит с толку и не знает, как относиться к столь необычной новости. Впрочем, вскоре почти все сотрудники "Уловов" определились. На стороне "вошедших" почти никого не оказалось. В августе 68-го нам в "Уловах" некого было опасаться, каждый говорил, что думал. Это позднее в редакцию забросили "слухача", но мы сразу каким-то шестым чувством поняли, откуда он, и держались теперь осторожнее. А то у завпромышленным отделом Зинаиды Филипповой, услыхавшей о вводе войск, вырвалось: "Дали бы мне автомат - перестреляла б всех коммунистов!"
Я следил за развитием событий в Чехословакии еще с весны, как только в центральных газетах появились первые статьи с критикой представителей творческой интеллигенции самой дружественной нам (после Болгарии) страны. А на нового сорокасемилетнего лидера КПЧ Александра Дубчека обратил внимание сразу же после его избрания где-то в середине января перед отъездом из Кировского в Петропавловск. Не все высказывания чехословацких литераторов - и среди них драматурга В. Гавела - я поддерживал безоговорочно, но реформаторам и борцам за "социализм с человеческим лицом" симпатизировал сильно. И, прежде всего, потому, что осточертело болото, в котором тонула без следа любая живая мысль, а вольному слову вообще было никуда не пробиться; правда, советская интеллигенция отводила душу, пробавляясь Высоцким (а до него Б. Окуджавой), да мелкотравчатыми хохмочками из "12 стульев" в колонке "известного писателя человеколюба и людоведа Евг. Сазонова", как именовали себя спрятавшиеся за этим довольно нелепым псевдонимом неизвестные смехачи. В первой половине семидесятых годов, после "нормализации положения" в Чехословакии, возникла еще одна отдушина - заключительная страница молодежного журнала "Смена" с претенциозными двусмысленными карикатурами (как бы с политическим намеком).
"Пражская весна" 1968 г. несколько расшевелила советское болото. Я с середины шестидесятых уже не питал никаких иллюзий в отношении коммунистического оккупационного режима, установившегося в России на заре ХХ века. Но за братьев-славян был, откровенно говоря, рад. Казалось, что у них там воплощается в жизнь проект Закона о печати, сочиненный мною на досуге в надежде на дальние перемены (иллюзий не питал, а надежда все-таки теплилась). Состоял этот проект из шести статей, одна из них предусматривала цензуру лишь "в целях недопущения выхода в свет печатных изданий, разглашающих сведения оборонного характера".
И вдруг все у них рухнуло! Завершающий "аккорд" Заявления ТАСС от 21 августа 1968 г. звучал так: "Никому и никогда не будет позволено вырвать ни одного звена из (пропустили, наверное, слово цепи. - В. П.) содружества социалистических государств". Но Информация ЦК КПСС не для печати, зачитанная идеологами Камчатского обкома нам, журналистам-курсантам, свидетельствовала о том, что танки все же слабоваты против вольного слова. Заменить руководство ЧССР и КПЧ с их помощью тотчас не удалось. Вместо этого - компромисс и ссылка на чехословацких товарищей, от искренности которых зависит полностью нормализация (понимаемая сторонами, конечно, по-разному) в стране. "Предстоит сложная и длительная борьба", - итожилось в Информации.
Вообще-то напряжение в среде нашей творческой интеллигенции, преимущественно столичной, возникло годом ранее и спало где-то в конце 1969-го. В этот период, особенно в незабываемом 1968-м, ЦК КПСС принял ряд постановлений по вопросам идеологии. Некоторые не слишком афишировались, кое-какие даже не публиковались, однако на наших курсах о них речь шла. Бессменный завотделом пропаганды и агитации обкома партии Л. А. Шишкин приводил очень любопытные факты. Приложение к газете "Известия" еженедельник "Неделя" поместил мемуары монархиста В. В. Шульгина, "в искаженном духе представившего историю Февральской революции", а журнал "История СССР" дал хвалебную рецензию на мемуары Шульгина.
В "Журналисте" появилась статья, в которой утверждалось, что автор художественного произведения руководствуется только одним критерием - собственной совестью, и судить о произведении может лишь литературная критика и никакая не общественность. (Это утверждение противоречило укоренившейся в СССР практике проработок писателей на разного рода митингах, собраниях и заседаниях.) Слетели со своих должностей редакторы "Военно-исторического журнала" и журнала "Байкал". Редактор последнего "приезжал в столицу, собирал все, что не публиковалось там и тащил к себе". По "Байкалу" приняли специальное постановление. Было "решено укрепить руководство журналов "Семья и школа" и "Работница".
Еще одно постановление, на сей раз о художественном фильме "Здравствуй, Марк Семенович!" Фрагменты демонстрировались по телевидению. Режиссер Донской. В роли Ленина артист Нахапетов. Ленин показан в нижнем белье, его хлопают по щекам - вольно обращаются. "Все произведения о Ленине теперь будут выпускаться с разрешения Министерства культуры СССР". Комиссия по идеологической борьбе ЦК КПСС возглавляется М. А. Сусловым. В конце 1968 г. намечено провести Пленум ЦК по идеологии.
Такой пленум в том памятном году так и не состоялся. Его советским коммунистам пришлось ждать пятнадцать лет. Но к усилению идеологической борьбы призвал еще апрельский 1968 г. Пленум ЦК КПСС с повесткой: "Об актуальных проблемах международного положения и борьбе за сплоченность мирового коммунистического движения". В постановлении пленума отмечалось, что "непримиримая борьба с вражеской идеологией, решительное разоблачение происков империализма, коммунистическое воспитание членов КПСС и всех трудящихся, усиление всей идеологической деятельности партии приобретает особое значение, является одной из главнейших обязанностей всех партийных организаций. Их долг состоит в том, чтобы вести наступательную борьбу против буржуазной идеологии, активно выступать против попыток протаскивания в отдельных произведениях литературы (о, это уже нас с А. Саньковым касалось непосредственно. - В. П.), искусства и других произведениях взглядов, чуждых социалистической идеологии советского общества. Партийные организации должны…"
И они развернули работу. Как всегда в послесталинское время, поверхностную, "для галочки". Даже нас в городской инспекции госстраха собрали - устроив громкую читку постановления Пленума, в котором далее говорилось: "…направить все имеющиеся средства идейного воспитания на укрепление коммунистической убежденности, чувства советского патриотизма и пролетарского интернационализма у каждого коммуниста и советского человека, идейной стойкости и умения противостоять любым формам буржуазного влияния".
Вчитываясь в постановление, я недоуменно пожимал плечами. Если перечисленные качества надо воспитывать не только у беспартийных, но и у членов компартии, то, выходит, последние ими не обладают? Мои сомнения подтвердились потом многократно. Своеобразную точку в них поставил применительно к тому времени один бывший партработник, просивший не называть его имени, хотя разговор у нас с ним произошел через много лет после краха КПСС и развала СССР - уже в ХХI веке.
Летом 1968-го советские коммунисты проводили по всей стране митинги трудящихся в защиту чехословацкой народной милиции, против которой "развернули атаку антисоциалистические силы". Состоялись такие митинги на судах рыбной промышленности Камчатки. Но тот митинг, о котором упомянул мой собеседник, когда мы заговорили о событиях в ЧССР, проходил на площади перед зданием обкома КПСС. Во время выступления первого секретаря горкома партии стоящий рядом с оратором секретарь обкома по идеологии дернул его сзади за пиджак: "Закругляйся! Уха стынет…" Сказано это было негромко, но кое-кто все же расслышал. От себя добавлю: летом 1968 г. мне доводилось быть свидетелем ворчания рыбаков (впрочем, не только их - "простых работяг" из сухопутных): "Это ж надо - милицию защищать! Я бы ее защитил!! Забрали по выпившему делу, так отметелили, что месяц потом все кости болели. Я бы их защитил…"
…В свою первую командировку на сельдяную путину в Охотское море я отправился 27 сентября 1968 г. на "жирафе" (до сих пор поражаюсь неистощимой способности русского человека переиначивать на свой лад труднопроизносимые, как правило, иностраннические слова) - рефрижераторе то есть, "Енисейск". Когда ночью на малом ходу мы покидали Авачинскую губу, я записал в дневнике: "В каюте я один. Хозяин - "дед" в машине. Я только что оттуда. Уже дремал, когда он через механика позвал меня к себе. Но я, как всегда, не проявил особого интереса к двигателям и всякого рода механизмам. Полазил туда-сюда, поудивлялся, и все. Вообще-то он неплохой парень. Украинец, жил под румынами до 1945-го. В школе лупили. Бессарабия - великое народосмешение: и болгары, и цыгане, и молдаване, и украинцы…
Поведал, как пережил набег одесских комсомольцев на свое село. В 1946 г. прикатили на "студебеккерах", постреляли по окнам хат. Искали кулаков. Его папаша хотел смотаться, но беда миновала: не попал в список. Вскоре неожиданно стал председателем колхоза. Бессарабцы мирные люди. Любят вино, а его там завались. В председателях по сей причине больше года не продержался. Одесситы ловили-стреляли, выселяли… Потом грабанули попа, утопили его, чтоб концы в воду. Неудачно. Раскрыли, посадили. Бывает всякое…
28 сентября. Еще не достигли мыса Лопатки. Девять узлов. Корпус оброс ракушками, поэтому больше нельзя. Снился дурной сон. Я пробудился среди ночи и переживал. Моряки, наверное, привыкают не думать, что делают или чем занимаются на досуге в их отсутствие жены (или хорошие подруги). Иначе бы "дед" Яков Яковлевич не сказал: "День пробудешь дома, и надоедает. То к жене придерешься (не так сготовила), то она сама ворчит, мол, готовить каждый день по три блюда… В конце концов поругаешься". Яков Яковлевич по натуре спокойный.
А вчера один поругавшийся спрыгнул за борт. То ли решил достичь берега и поладить с супругой, то ли с горя покончить с собой в морской пучине. Слава богу, несчастного заметил вахтенный. Через двадцать минут вытащили, привезли на шлюпке. Я выходил на палубу, когда разглядеть его и шлюпку было тщетно. Вокруг стояла темень, лишь город в стороне сверкал массой огней. С Яковом Яковлевичем мы выпили пару бутылок сухого и столько же крепленого. Я слегка захмелел, а спал-таки неспокойно.
1 октября. Третий день качает. Идем мы, как похоронная процессия. Вчера "ревизор" сообщил, что как-то зимой две недели добирались до Владика. Однако мне уже начинает надоедать эта езда. "Дед" подсчитал, что завтра к утру подойдем к плавбазе. Скорей бы! А то от безделья не знаю, куда себя деть. В обед показался в тумане берег, а сейчас уже ясно видны белые сопки. Итак, утром я приступлю к работе. Жаль только, что не успею в срок отослать первые два материала. Соскучился по… (имя девушки опущено. - В. П.). Ращу бороду, чтоб всех знакомых потом удивить - они уверены, что не вырастет - и поколоть ее белые нежные щеки.
4 октября. Третий день на "Чукотке". Второго числа к двум часам ступил на ее палубу. С "Енисейска" по штормтрапу перелез на "Полтинник" (плавбаза "50 лет Октября", ее "переименовали" рыбаки, видать, из-за длинного названия), а оттуда вместе с грузом в "сетке" на ТХС "Мизар". Затем опять в сетке. Опасно. Когда переправлялся на "Мизар", трахнулись о борт "Полтинника". Но по штормтрапу между судами вообще паршиво. Хорошо, если под ним предохранительная сеть. А если ее нет? Интересную черту заметил в себе - не рисковать особенно. Ага, берегу себя! А для чего, спрашивается? Верно, надеюсь на более-менее сносное будущее, причем, скорее всего, семейное, хотя это еще под вопросом.
2-го числа - "с корабля на бал". Послушал капитанский час и сразу - радиограмму в газету об итогах сентября. На следующий день перелез на "Ламут", поскольку там работал завод. В два ночи отнес материал "Утро на "Ламуте"". Сегодня обработал собранное вчера о делегате рыбацкого съезда. Вчера черкнул еще информушку о лове. Две вещи ("Утро" и о делегате) скверные. Представляю, как Василий Иванович хмыкает или Володя Гончаров, пощипывая усы, проронит: "Н-да… Что-то он там испортился". И будет прав. Мне трудно писать, не чувствуя под ногами родной почвы. Неуверенность какая-то. По базе плутаю, как по лесу. Все не могу запомнить, где что (та же кают-компания), по десять раз в сутки спрашиваю прохожих моряков, иногда, наверно, одних и тех же, потому что некоторые смотрят, как на дурака. Козлиная моя борода как раз не дает усомниться. Словом, сухопутный человек на море. Не в своей тарелке".
По примеру других, я хотел отправить с оказией в Петропавловск письмецо своей девушке, но почему-то передумал. Некоторые места из этого письма показались мне любопытными сейчас, по прошествии без малого сорока лет.
"Час назад мы покинули живописную бухту Беринга, и уже за кормой причудливые голые скалы и сопки, припорошенные снегом на макушках. Чайки, стаями летавшие за нами, поотстали, и вокруг без конца и края Охотское море, только на горизонте игрушечными кажутся траулеры, промышляющие селедку. Сначала, с непривычки, угнетало отсутствие под ногами твердой почвы, теперь - легче. Малость освоился…
На плавбазе встретили меня радушно, поселили в шикарную каюту, где я и пишу по вечерам корреспонденции, пристроившись на столике, прибитом к полу. Плавбаза "Чукотка" - микропоселок. Есть почти все, что душе угодно, кроме, разумеется спиртного. И магазин тебе, и библиотека, и кинозал (успел посмотреть два фильма), и бассейн, закрытый в настоящий момент на ремонт. Люди тоже неплохие. Большинство - молодежь, демобилизовавшая из армии в этом году. Все бы ничего, но, как всегда, мешают делу женщины. Из-за слабого пола случаются неурядицы в мужской среде. Что до меня, я бы вообще не брал их в море, дабы не мутили воду Охотскую".
"Морячки" - проблема болезненная на флоте. В первой своей командировке я мало ощутил ее, хотя на плавбазах было немало рыбообработчиц. Впрочем, они - те же сезонницы, что на берегу. Другое дело - кто ходит в моря из рейса в рейс. Как, к примеру, дневальные. С одной из них я познакомился на "Енисейске". Вошедшая делать приборку в каюте стармеха девушка лет двадцати застала меня за чтением журнала "Москва" с булгаковским "Мастером и Маргаритой". По виду, она стеснялась своей работы и того, что ей приходится производить приборку у мужчин. Я не ошибся. Мы разговорились. Рая сказала, что она из Прибалтики, а занесло ее так далеко тяжелое материальное положение. Встречал я ее пару раз через несколько месяцев, уже зимой, в Петропавловске. Она не курила, не питала слабости к спиртному. Я спросил Раю, не пристают ли к ней мужчины в море. Она на лицо была вполне обыкновенной, но в манерах и поведении чувствовалась европейская культура, которой подчас так не хватает нашим. Откровенная со мной, Рая отвечала, мол, всякое бывает, но никогда не вступит ни с кем в связь на судне, будучи зависима по службе или из-за денег (в чем я, кстати, ни минуты не сомневался), только вот иногда "природа требует свое". Вскоре она уехала на родину и даже написала мне оттуда письмо…
А вот в иные застойные годы, находясь в море уже не три недели, а почти два месяца, я столкнулся с целой "традицией". Несколько женщин на судне были негласно как бы "закреплены" за комсоставом. Не скажу, чтобы кто-то кого-то буквально заставлял следовать этой "традиции", но она соблюдалось, во всяком случае, там, где мне приходилось работать в командировках. Однажды "традиция" сыграла злую шутку с семьянином, которого потом многие жалели. Представительница слабого пола сполна воспользовалась своими "традиционными правами", затем, уйдя в декрет, родила. Пострадавшему пришлось платить алименты.
В конце восьмидесятых годов, в разгар перестройки, "традиция" начала давать сбои. Я видел, как рыбаки втихомолку потешались над человеком, донельзя раздраженным весьма тесными взаимоотношениями молодой женщины и еще более молодого специалиста. Женщина взбунтовалась, подчиняясь только своим чувствам. Обиженный вымещал досаду на подчиненном, но ничего поделать не мог.
…Осенью 68-го я вел дневник урывками и на половине своей морской "одиссеи" бросил. Последняя запись в нем от 12 октября: "…Шестого пересел на СРТ "Кроноцкий", пробыл там до восьмого числа. Дернули "пустырь". Попытался разобраться в причинах неудач. В бухте Шестакова рядом оказался "Соликамск". На нем пробыл до вечера 9 октября. Собрал, вроде, много материала. Не знаю, что получится. Видел сон: в газете два огромных моих очерка (правда, сон был на пятницу 11-е число). Девятого внезапно залез на "Советскую Камчатку". Поселили к корреспонденту "Камчатской правды" Г. В тот же вечер послал небольшую информашку о "Соликамске". На следующий день присутствовал на диспуте о любви, браке и семье. Вечером смотрел фильм "Сильные духом", вторую серию, а потом вышел на палубу. Походил-поговорил с людьми и черкнул в редакцию репортаж-зарисовку о ночной смене в заводе. В четыре утра отнес на радиостанцию. Хорошо, если утром в пятницу в Питере получили. Вчера совсем скис, причиной чего была зимняя картинка за иллюминатором (мокрый снег и ветер) и разлука с… Сегодня немного бодрее. Думаем с Г. сесть на средний траулер "Кротон" и сбегать в район промысла..."
Зря я тревожился, получат ли вовремя в редакции мои радиограммы. Воскресный номер 13 октября вышел с двумя материалами. Оба были помещены на первой полосе. Заметка о "Соликамске" шла под рубрикой "Юбилейная вахта комсомолии" (к 50-летию ВЛКСМ). Особых находок творческого плана в ней быть не могло, да я и не старался блеснуть новизной: главное - оперативно сообщить факты и рассказать, хотя бы кратко, о людях. Но предложение "Ключом бьет на судне комсомольско-молодежная инициатива" принадлежало явно не мне, а тому, кто правил заметку - ответственному секретарю редакции. До этого я додуматься сам не мог, даже шутки ради - на расстоянии меня, безусловно бы, не поняли. Но подобными махровыми штампами не брезговали все газеты той поры.
А 9 октября газета дала репортаж "Утро на "Ламуте"", который завершался словами: "Где-нибудь далеко-далеко от Камчатки откроют одну из таких бочек, похвалят сельдь, прочитают трафарет на доннике. Может быть, заметят черную восьмерку сбоку бочки, да вряд ли поймут, что она означает. А означает она, что готовил сельдь Петр Лесков, рыбообработчик плавбазы "Ламут"".
Зарисовку "Делегат слета" напечатали 16 октября. "В семь часов по трансляции звучит подъем. Так начинается рабочий день на плавбазе. Ночная смена возвращается в каюты, утренняя заступает на ее место. Сегодня бригада обработчиков Анатолия Самойлова вышла спозаранку, еще затемно: необходимо закончить партию сельди полуфабриката, не дать перейти ей в крепкосол или среднесол.
Каждый член бригады обслуживает свой участок. Борис Гребенюк - заливщик тузлука. Он спускается в трюм, в первую очередь проверяет рыбу, выпущенную предыдущей сменой и свою, залитую вчера. Убедившись, что все в порядке, Борис берется за расшкантовку начавшей поступать в трюм затарированной новой продукции, делает первую заливку из шланга, предварительно удостоверившись в правильной крепости тузлука. Если попадаются неисправные бочки, Борис сразу же вызывает бондаря Михаила Максимова, производящего ремонт прямо в трюме. Максимов быстро устраняет течь в доннике или клепке, затем вместе с Борисом ставит бочку в вагонную партию. На залитые тузлуком бочки трюмные Вячеслав Андриенко и Дмитрий Мешков кладут сепарацию, укладывают продукцию партиями. Иногда они не успевают - много рыбы - и Борис им помогает. За смену четыре-пять раз в трюм спускается мастер Николай Иванович Бугаков.
Мастеру не приходится долго задерживаться около Гребенюка - Борис работает безукоризненно. Сказывается характер. Еще до армии молодой обработчик после шестого класса (семья девять человек) пошел на производство плотником. В пареньке сразу заметили рабочую жилку, исключительную честность. Потом - служба. Попал в одну часть с Михаилом Лазаревым, земляком из Одессы. Он-то и подбил Бориса пойти в море после демобилизации. Уже два месяца они вместе на "Чукотке", оба в одной бригаде. Борис не жалеет о выборе профессии. Полюбил Камчатку, море.
Перекур на базе роскошь, когда завод работает в полную силу. В выпадающие свободные минуты Гребенюк доливает тузлук туда, где не хватает. Случается, что обнаруженную течь на месте не устранить. Тогда Борис требует поднять бочку на палубу, перетарировать.
- Чтобы тузлучник поступал таким образом (нечастое явление), надо быть исключительно добросовестным человеком, - говорит мастер Бугаков.
Недавно на судовом собрании был зачитан приказ капитан-директора Гусарова о премировании бригады, в которой работает Гребенюк, за первое место в соцсоревновании. Они добились успеха, потому что особое значение придают качеству продукции. Качество сельди во многом зависит от внимания к делу. В конце работы Борис перекатывает тузлук, свертывает шланги, зашкантовывает бочки.
После еды и отдыха он садится за столик с книгой по рыбному делу, с учебниками. Мечтает окончить девятый и десятый классы, а затем поступить в учебно-курсовой комбинат - выучиться на рыбмастера.
- Вот съезжу домой (не был три года), и за учебу, - смущенно улыбается Борис. Он вообще парень тихий, незаметный, но такие люди всегда делают настоящие дела.
Лучшие люди флота поедут на слет рыбаков. Среди делегатов плавбазы "Чукотка" будет Борис Гребенюк".
Может, не всем читателям газеты "За высокие уловы" нравились подобные материалы, тем более что я попервости сильно увлекался описанием производственных процессов, поскольку все мне было в новинку, и считал, что на берегу должны знать, как дается это самое досрочное выполнение планов и "взятых на себя социалистических обязательств".
- Золотой народ подобрался на судне, - рассказывал мне стармех среднего траулера "Кекурный" Александр Кузьмич Баранов. - Денно и нощно работают, когда рыба и погода есть. Да что я говорю - бывало, и штормит, но никто с палубы не уйдет. Правда, в семье не без урода, один тут затесался "сачок" (лентяй. - В. П.). Взялись мы его воспитывать, долго возились, потом все-таки списали. А остальные - рыбаки что надо…
Матрос Рублев стоит на сетях. Как только выберут сети - мигом к засольному агрегату. А там подходит время сдачи-приема бочки и соли. Виктор - тут как тут. И как товарищ отличный, но всегда все в глаза выскажет, независимо от того, нравится тебе или нет. Как-то на судовом собрании разбирали того, что списали после. Так более принципиального выступления, чем рублевское, не было. Другие тоже не молчали, но ребром поставил вопрос именно Виктор.
Посреди нашей беседы со стармехом дверь каюты распахнулась, и на пороге показались старпом Олег Евтягин и третий механик Клименко: "Кузьмич, радуйся: последней сдачей мы перекрыли план октября. Сдали 1 600 центнеров вместо 1 500". В подтверждение своих слов Олег протянул Баранову квитанцию. После стармеха я поговорил с капитаном Валерием Горичевым, опытным промысловиком, патриотом моря и своего судна.
"Дружный работящий коллектив на "Кекурном"", - можно было прочитать в газете за 18 октября. - Обо всем написать мне действительно блокнота не хватило. Все же записал фамилии лучших из лучших: матрос Николай Савиных, электрик Геннадий Бяков, рыбмастер Олег Яхин, радист Анатолий Кутейников.
Написал о том, как по традиции отмечали на судне тридцатилетие помтралмастера Виктора Бондаренко. Сначала поздравили по трансляции, потом собрались на торжественное чаепитие в кают-компании, и кок Виктор Шемунов поставил на стол пирог в честь именинника. А Кутейников включил пленку с песней "Звезда рыбака". Но мало времени отпускает море даже на такие торжества. Радист посмотрел на часы и спохватился: "Семь часов! Пойду погоду брать".
- Смотри там, хорошую возьми, крикнул вдогонку Александр Кузьмич Баранов. - На лов пойдем!"
Финальный мой материал с моря вышел в воскресном номере газеты в аккурат в день возвращения домой - 20 октября. "Этой радиограммы экипажи ждали со дня на день, с часу на час. И вот, наконец, она пришла: собирайтесь в порт! Последние приготовления: демонтаж технологического оборудования, сдача оставшейся соли, бочек на "Орочон". Пять траулеров ждут "добро" капитана-наставника А. М. Арестова. Объявляется пожарная, водяная и шлюпочная тревоги. Арестов переходит с судна на судно, проверяя готовность моряков к любой неожиданности, дает советы. Раздается три длинных гудка. Это СРТР "Кумроч" прощается с оставшимися на промысле, первым отдает швартовы. За ним гуськом выстраиваются "Семипалатинск", "Кекурный", "Кошегочек" и "Кроноцкий".
Настроение у всех приподнятое. Радостно возвращаться домой после четырехмесячной разлуки в первом караване, да еще не с пустыми руками: вылов пяти судов за экспедицию составил более 53 тысяч центнеров, годовые планы выполнены и перевыполнены.
На "Кумроче" веселая музыка. Радист Владимир Баранов включил магнитофон. Сегодня работы у него меньше - не то, что в напряженные дни и ночи промысла: то связь с городом, то капитанские часы, то прием сообщений поисковиков - по нескольку часов, не снимая наушников, радист следил за эфиром. Под музыку легче работать. Под руководством боцмана Аркадия Новикова палубу драют бондарь Николай Сотников и помрыбмастера Владимир Прищепный. В кают-компании выпускают очередной номер судовой газеты "Рыбак" электромеханик Юрий Скоробогатов и третий штурман Мартин Вийес. Рядом склонились над шахматами "дед" Геннадий Червяков и помощник тралмастера Алексей Пташинский. Остальные, кто не на вахте, гладятся, чистят успевшие за путину слежаться выходные костюмы, сбривают длинные бороды. Капитан Виктор Николаев со старпомом Игорем Касьяновым чаюют в капитанской каюте и ведут разговор о том, как кто проведет отпуск, кого выбрать делегатом на слет, что еще осталось сделать перед приходом в порт.
А на мостике, как обычно, несут вахту второй штурман Василий Иванович Воронцов, рулевой Георгий Шундрик и матрос первого класса Василий Петров.
- Лево на борт! - командует Воронцов. - Есть лево на борт.
Судно, разрезая волны, чуть поворачивает влево, и дальше идет по курсу.
- Полный ход!
- Есть полный ход, - тотчас откликается Шундрик.
Василий Иванович подходит к телеграфу, перебрасывает ручку в нужное положение. Суда торопятся в порт. Море, словно зная об этом, не помышляет штормить. Дует норд-ост, почти попутный…"
На этом собственно моя часть материала заканчивалась (жаль, в редакции вычеркнули место, где Воронцов, дабы прибавить траулеру ход, распорядился снять с трюма брезент и использовать его в качестве паруса).
Далее шло: "Строки этого репортажа, начатого нашим спецкором Валентином Пустовитом в море, "допишет" сама жизнь - теплая и радостная встреча в родном городе. Мы охотно выполняем просьбу работников эксплуатации флота и сообщаем близким и друзьям рыбаков, всем горожанам, что экипажи траулеров "Кумроч", "Кекурный", "Семипалатинск", "Кроноцкий" и "Кошегочек" подойдут к причалам рыбного порта сегодня в двенадцать часов. Встречай победителей, город!"
О своем возвращении я никого не известил. Возможно, подействовала "шутка", брошенная мимоходом кем-то из рыбаков на "Кумроче" - мол, отбил жене радиограмму: "Выгоняй кота, выметай окурки". (Тогда мало кто из женщин курил, и понятно к кому это относилось. Моя девушка не курила. И жены в дальнейшей моей жизни не курили, за исключением первой, с которой я быстро развелся не только из-за этого, но из-за этого тоже.) На причал пришел, если память не подводит, редактор Василий Иванович Андреев, он о чем-то коротко спросил меня, я также коротко ответил, кажется, поздравил меня с морским крещением…
Хорошо помню, как ехал в переполненном автобусе домой и, естественно, волновался, понимая, что сделал ошибку: дал ключи от своей квартиры девушке, с которой был едва знаком. После переезда отца в августе на материк я жил один в отдельной секции (комната и кухня) на КП. Волновался я не напрасно, обнаружив в кухне еще "дополнительную" кровать и несколько пустых бутылок из-под вина. Надо было тогда же раздружиться со своей знакомой, но - увы… Не все так просто. Привожу эпизод из личной жизни исключительно потому, что именно в тот день стал лучше понимать рыбаков - и тех, кого ждут, и тех, кого - не особенно.
Уходя в море, я рекомендовал начальству в наш промышленный отдел студенческого друга, поэта Анатолия Санькова. Его тоже попросили сначала понештатничать. После командировки в Охотоморскую сельдяную экспедицию я с жадностью набросился на редакционную подшивку. У меня не было полной уверенности, что Анатолия возьмут: вдруг сочтут чересчур странным, а главное - сумеет ли он приспособиться к журналистике, по сути своей очень и очень далекой от поэзии, а порою даже как бы пародирующей ее. Дебют Толи Санькова в новом качестве убедил меня в том, что он успешно осваивает профессию журналиста. За два дня до моего возвращения с моря Анатолия зачислили в штат редакции подчитчиком-выпускающим. Я же к тому времени стал, наконец, литсотрудником и по документам: приказ об этом В. И. Андреев подписал 15 сентября.
А. Саньков писал в газете на разные темы (о рационализаторах и изобретателях, сетевязах, пастонакладчицах, комсомольской работе), но больше о судоремонте. За ходом ремонта судов на мехзаводе и СРЗ "Фреза" он следил внимательно и был всегда в курсе соблюдения графика сдачи плавединиц УТРФ и УОРа. Однако не забывал писать и стихи. Чему, видимо, способствовала спокойная деловая обстановка в редакции. Начальство нас не дергало, по мелочам не придиралось, а правка материалов была, как правило, справедливой и грамотной.
24 ноября вышла очередная литстраница с рассказом И. Редькиной о женской верности "Веришь - не веришь…", стихами Алексея Власова и других сотрудников нашей газеты. Среди них была саньковская "Осень", не включенная впоследствии в его сборник "Русские стихи".
Дожди осенние да слякоть… Анатолий Саньков - преимущественно лирик-пейзажист. Изредка у него (не без нашего с В. Науменковым влияния) проскальзывали гражданские "нотки". 1 мая 1969 г. "За высокие уловы" поместили его весенние стихи. Они также не попали в сборник, выпущенный мною спустя тридцать лет в Петропавловске. У меня их просто не было, а просмотреть в библиотеке нашу "улововскую" подшивку как-то не догадался. Когда вышел сборник А. Санькова, автор давно уже обитал в своих родных краях - на Орловщине, где его как поэта никто не знал. Я разослал сборник "Русские стихи" в тамошние библиотеки…
Апрельский снег, настолько он прозрачен, …Моя морская командировка месяца два еще "кормила" меня: столько я набрал материала на рыбодобывающих и обрабатывающих судах Охотоморской экспедиции, назвав ее в одном аналитическом обзоре опальной из-за недостаточного обеспечения всем необходимым, как в период подготовки, так во время работы. Сельдь ловилась хорошо, ею траулеры забивались, что называется, "под жвак". А вот со сдачей на плавбазы постоянно возникали проблемы. Зачастую экипажи траулеров были вынуждены выбрасывать за борт часть улова (даже порою весь), поскольку в ожидании, пока подойдет их очередь, рыба сильно теряла в сортности. В то же время я был свидетелем того, как плавбаза сама ходила за траулером, и я вначале не мог понять, отчего так, но потом дошло: лидеру давали "зеленую улицу".
Об этом случае я упомянул репортаже "Счастливая звезда "Соликамска"". Естественно, не углубляясь в "детали", потому как, напиши я, что не все экипажи в одинаковом положении, все равно бы редакционное начальство вычеркнуло. И не только из-за того, что репортаж идет в "слетовский номер". Это снижало авторитет передовиков, заработанный, в основном, умением хорошо рыбачить.
Тем не менее, приятно, когда твой материал - центральный в рыбацкой газете, вышедшей в день слета гвардейцев промысла, и его внимательно читают в президиуме, в том числе сам МАО (первый секретарь обкома КПСС М. А. Орлов). Мы всей редакцией присутствовали на слете, который проходил 25 октября в ДК рыбаков, и я в перерыве то и дело встречал людей, с которыми познакомился в море. Тогда я впервые увидел вблизи будущего преемника МАО тридцативосьмилетнего председателя облисполкома Д. И. Качина. Проходя через фойе, он остановился, чтобы пожать руку офицеру КГБ, недавно начавшему трудиться в "Камчатской правде". Молодой советский руководитель был высок, статен и со строгостью в лице, но свежеиспеченному журналисту он слегка улыбнулся, и мои коллеги почему-то решили, что тот непременно "пойдет в гору".
В том же 1968 г. в "Камчатской правде" появился еще один новый работник - член Союза писателей Вл. Варно. Именно такая подпись стояла в номере от 27 июля под материалом "Радость - в подарок" с подзаголовком "Обзор стихов". Автор обзора размахнулся на целый "подвал" и приятно удивил меня, не столько, потому что в этой газете я был "персоной нон грата" уже пять с половиной лет, а тут - моя фамилия, пусть даже мимоходом, в перечислении печатающихся в олюторской районной газете "Заря коммунизма". Я с интересом перечитал большой абзац, в котором шла речь о поэтическом творчестве моего друга.
"…Науменков буквально захлебывается словами, он выплескивает их на бумагу в огромном количестве, дыхание у него прерывисто, как у спортсмена, не соразмерившего свои силы с длиной дистанции, - и отсюда перебои, спады, замедление темпа у самой финишной ленты… Между тем у Науменкова есть все данные, чтобы стать интересным поэтом со своей темой, своим видением мира. Науменков явно тяготеет к эпическому жанру, ему любы исторические темы, он пишет о землепроходцах русского Севера и, конечно же, о пионерах Камчатки. Своей размашистостью, русской бесшабашной удалью, широкими яркими мазками, когда порою кажется, что краски на полотно выдавливаются прямо из тюбиков, многие произведения Науменкова напоминают исторические поэмы Василия Каменского (поэт начала ХХ века. - В. П.). Что ж, учитель у молодого поэта хороший. Только следует помнить, что возвышенность вполне может совмещаться с простотой. Когда река выходит из берегов, она собирает на своем пути много мусора, а река поэзии должна быть не только широкой и полноводной, но и прозрачной - так, чтобы на дне без труда можно было бы разглядеть каждый камушек".
Старший лейтенант ВМФ Владимир Иванович Науменков был в 1967 г. уволен со службы, а перед тем исключен из КПСС за стихи, искажающие, по убеждению властей, советскую действительность. И после этого для областной печати такого поэта как бы не существовало. Между тем он работал в "Заре коммунизма" и иногда проталкивал у себя в газете и мои стихи, а Варно, еще не зная нас с Володей, считал, что мы оба живем на Севере Камчатки в Корякском национальном округе. Спустя несколько лет, вспоминая "Радость - в подарок", Владимир Александрович поведал нам о разговоре с начальством сразу же после публикации обзора. Редактор порекомендовал ему воздержаться от упоминания наших фамилий на страницах областной партийной газеты.
С В. А. Варно (1922-1978) я познакомился в 1971 г. в Доме радио, где он некоторое время заведовал литературно-музыкальной редакцией. Потом он перешел в Камчатрыбвод, стал носить морской китель и фуражку "с крабом", и это было для него не просто формой одежды. Командировки в море следовали одна за другой еще с "Камчатской правды". Владимир Александрович как-то прикинул: из десяти лет на Камчатке редкий новый год встречал на берегу. Его яркие, оригинальные очерки с удовольствием брали и местные, и центральные газеты. Но журналистом он не был. Он был писателем. Книга "Сколько у нас под килем. Судовой журнал поэта" вышла в декабре 1977-го. В. А. Варно задолго до врачей поставил себе диагноз, причем там же - в море. И вынес его в заголовок завершающей книгу главы. Жутковато было после ухода писателя из жизни читать это место, но сам он держался мужественно до конца, подобно своим любимым героям.
В благополучно-глухие, откровенно рваческие семидесятые годы поэт Владимир Варно написал стихи, которые так и не смог нигде опубликовать:
На робы ставили заплаты, Публикуясь как журналист в "Уловах", я не думал о том, что какой-нибудь мой материал привлечет внимание обкомовцев в негативно-политическом плане. Все-таки засылаю в набор не я, а ответсек, притом, как правило, читает еще и Василий Иванович. Вдобавок, есть у нас также цензура с совершенно невинным прозвищем "Обллит" (расшифровку которого никто из журналистов не знал и почему-то не спрашивал; спустя десятилетия я прочитал, что так официально называлась у нас цензура в тридцатые годы ). И все-таки нечто проскочило. Шума особенного оно не наделало, но замечено было.
Перед днем Конституции (тогда еще была сталинская, отмечали ее 5 декабря) редактор попросил меня нарисовать обобщенный - естественно, с конкретными примерами - портрет современника: настоящего рыбака. Я понимал трудность задачи, но взялся. Самому было интересно, получится или нет. Набросал основные, так сказать, черты "модели", нарастил ее фактами, присовокупил данные, добытые в море и на берегу, что оставались в моих блокнотах невостребованными. Таких данных у всякого уважающего себя журналиста много, ведь он обычно набирает материал "с верхом" - запас никогда не бывает лишним. Словом, получилось нечто похожее на аналитическую статью, и совсем без "воды". Но было там одно место… В общем решил я проверить, насколько остер нюх у цензоров. Применил методу двойного смысла, потому как в этом случае обвинить автора в намеренности крайне трудно. Привожу по тексту в газете, выделив курсивом двусмысленности: "Гражданственность - неотъемлемая черта рыбака. Об уровне самосознания на "Узбекистане" (большой траулер-морозильщик. - В. П.) говорит хотя бы факт единодушного и полного одобрения военной акции пяти социалистических стран против Чехословакии. Давать надлежащую оценку событиям и поступкам в мире и в своей среде, на судне, помогают труды классиков марксизма".
На первый взгляд - ничего особенного. Но только на первый. Что это за военная акция, когда официально братская помощь? И почему против Чехословакии, когда, всем известно, что она, как раз, за социалистическую Чехословакию? Хотя у автора, видно, Чехословакия уже не социалистическая, раз она просто Чехословакия и против нее предпринимают военную акцию социалистические страны. А надлежащая оценка? То есть требуемая. Не свое мнение, совпадающее с мнением советского народа, а то, которое кто-то навязывает, да еще с помощью Карла Маркса и Фридриха Энгельса, будто у них заготовлены рецепты на все случаи жизни, как, к примеру, поступить с тем же "сачком" с "Кекурного". Завуалированная антисоветская клевета и издевательство. Так или примерно так - уверен - расценили в обкоме, а тем паче в УКГБ, мою невинную на первый взгляд статейку, но, поскольку доказать все это невозможно, секретарь обкома по идеологии ("Закругляйся! Уха стынет…") ограничился тем, что 20 февраля 1969 г. зачитал мои "неправильные и неточные формулировки" на каком-то совещании или семинаре партийных секретарей; мне об этом сообщила, по моему, И. А. Редькина.
К новому 1969 г. рухнувшие, было, надежды на Чехословакию, как сухой островок в коммунистическом болоте, частично восстановились. Руководство КПСС, потерпев поражение на демонстрационно-силовом поле, сменило тактику: заработал механизм внутрипартийной борьбы и интриг в правящей в ЧССР компартии. Печать "братской страны" оставалась бесцензурной, хотя значительно умерила свой пыл в сравнении с доавгустовским периодом. Газетное поступление из Чехословакии на Камчатку в продажу сузилось до органа КПЧ "Руде право". Я подписался на "Литерарни листы" - газету писателей, но так и не увидел ни одного номера. Весной подписка на нее была аннулирована. Пришлось довольствоваться журналом на русском языке "Социалистическая Чехословакия". Я приобрел чешско-русский и русско-чешский словари и переводил на досуге небольшие тексты из "Руде право". Дополнительная информация из первых рук давалась трудно.
В начале 69-го литстраница в "Уловах" стала именоваться "Литературным клубом "Звезда рыбака"". В воскресном номере 23 марта мы тиснули стихотворение с явным антисоветским привкусом, которое я написал еще на третьем курсе института. Начиналось оно: "Я - маленький советский человечек, в дела большие носа не сую…", а заканчивалось: "Я - маленький советский человечек и для мечты, наверно, слишком мал". Володя Гончаров озаглавил его "Сон обывателя", спарил со своей юмореской "Не тот человек" и обе вещи заключил в рамку, разрываемую рубрикой "Ироническим пером". Я поразился находчивости нашего ответсека. На этой же странице печатались стихи Ю. Дружинина, А. Власова…
Ирина Алексеевна Редькина опубликовала новеллу "Запах талого снега" У нее был псевдоним "Февральская", но В. Гончаров поменял его на Апрельская, возбудив тем самым смешки коллег. Редькина обиделась. "Вы бы еще сделали меня Мартовской!" - возмущалась она и долго не могла успокоиться. Гончаров больше так не шутил.
Между тем в конце марта 1969 г. на чемпионате мира по хоккею с шайбой сборная оккупированной страны победила СССР со счетом 3:2. На радостях чешские болельщики разгромили здание агентства Аэрофлота, побили стекла в советских казармах… Руководство СССР использовало это как повод для предъявления ультиматума. Чехословакии пришлось восстановить цензуру СМИ. А в середине апреля у руля КПЧ стал Густав Гусак, прозванный на родине Русаком. "Пражская весна" завершалась…
В первомайскую "Звезду рыбака" я отдал стихи матроса управления океанического рыболовства (УОР) Вячеслава Титова. Мы с ним познакомились еще в пору моей работы в электроцехе КБО. Позднее он подряжался устанавливать сигнализацию в магазинах. Хотел поступать в вуз. Так как у него жилья своего не было, а в общагах все равно соблазнят выпить, я поселил Вячеслава у Филимоновых в пустующую комнатку моего школьного друга Александра, служившего в это время в армии. Однако продержался он с учебниками и "на сухую" недолго, самое большое месяца два, и "ушел на дно". Потом, вынырнув, уже не заговаривал об институте, и вообще все пошло по-старому: сказалось, видимо, сиротство и безпризорство в детстве в послеблокадном Ленинграде и, конечно же, не шибко хорошая наследственность. Он, несомненно, имел поэтические задатки. И они не замедлили проявиться, как только он попал в нашу с Владимиром Науменковым компанию. В политике Вячеслав особенно не разбирался, но мыслил (на тот момент) правильно. К примеру, в 1965 г., когда ему было двадцать пять лет, он написал:
Разбитый флаг на ветру полощется. Это было в русле науменковского взгляда на тогдашнюю действительность. Вячеслав вообще брезгливо относился к партийным чиновникам и как-то, прогуливаясь близ кинотеатра "Октябрь", на выходе из сквера очень забавно зарифмовал (мы потом с Науменковым ухохатывались): "Решения пленумов, съездов… Вам бы ими по морде съездить!"
"Уловы" при всем желании не смогли бы опубликовать ни про флаг, ни другое, подобное этому. Наша газета поместила "Лирические строки", которые он "начирикал" (выражение автора) в рейсе. Вячеслав Титов куда-то запропал в середине семидесятых, и я его больше не видел. Такое ощущение, что сгинул он. Скорее всего, в море. Дай Бог, если я ошибаюсь.
Порой и на меня находит блажь. 12 апреля 1969-го коммунисты возродили общегосударственные субботники. А. Власов и я не попали в число тех сотрудников газеты, кого обязали освещать это крикливое мероприятие. Накануне субботника, в пятницу, после работы мы пошли ко мне на Ленинградскую. У меня на квартире в то время жил Володя Науменков, возвращавшийся в Тиличики из командировки в море. За спорами о поэзии мы не заметили, как пролетела ночь. Часть нашей беседы я записал на своей "Чайке" на магнитную ленту, и она сохранилась. Давно нет в живых Владимира Науменкова (1937-1995), но остался его голос. Он всегда спорил страстно, если дело касалось искусства, а еще - справедливости, этой корневой основы истинно русского человека.
А. Власов говорил ему: "В стихах твоих титанические силы, но ты ощущаешь кораль (смерть), и он придет, если ты не овладеешь формой". Алексей считал, что у Науменкова хромает техническая сторона поэзии и предлагал свое попечительство, что, конечно, вызывало ответную негативную реакцию. Володя горько усмехался, когда собеседник приводил ему в качестве образца "Родину" Лермонтова: "Меня пленит не сделанность стихов. Да не это меня пленит! И не этим они живут собственно".
Я вмешался в спор, задав обоим один и тот же вопрос: что такое поэзия? А. Власов: "Я хочу синтезировать два начала - безудержность, хаотичность и гармонию". В. Науменков: "Жизнь в слове". На следующий вопрос о назначении поэзии мои гости ответили тоже по-разному. Науменков: "Сделать из зверя человека". Власов: "Утверждение себя через искусство. Достижение бессмертия через стихи и, может быть, даже постижение мира через стихи".
Лучшим поэтом прошлого Алексей назвал Пушкина, а из современников никого. Владимир - соответственно, Лермонтова и Евтушенко. Роль поэта в тогдашнем обществе Науменков определил как прозрение, Власов - чтобы убедить всех, что "каждый человек прав по-своему". Я поинтересовался у Алексея, кто его любимый герой. "Я сам", - ответил он. В. Науменков продолжал размышлять: "…лист бумаги. И поэт. Создавай шедевры". Я перебил его: "Но с сознанием, что все это - "в стол"?" То есть, нигде не напечатают. На что Володя ответил: "Моэму говорят: ваше место на книжной полке. Он говорит: "Я не знаю. Я написал, а потом пусть разбираются". Это же не творчество будет, если думать к чему творишь". Но в одном мы все трое сошлись - будущее, несомненно, за искусством.
Укладывались спать поэты с рассветом, но выспаться все равно не удалось: за окном возник рабочий шум вперемешку с молодыми звонкими голосами, звяканье лопат, бухание ломов, раскалывающих лед. Что ни говори, а польза от субботника все же была. Но и без него бы мы сильно не заспались: дом стоял у центральной магистрали областного центра.
30 апреля в моей квартире произошел случай с далеко идущими последствиями. В. Науменков уже улетел домой. Мы сидели с Алексеем, беседуя все о том же - об искусстве, творчестве местных и столичных поэтов. Вечером к нам "на огонек" заглянул сосед с верхнего этажа - светловолосый увалень, повадившийся в последнее время сюда, хотя никто его собственно не приглашал. На сей раз он пришел не один - со своим папашей, тоже слишком уж крупным, аж до безаппеляционности. Я налил им сухого вина в тонкие, как и у нас, стаканы. И тут я допустил ошибку: стал расспрашивать пожилого человека о былом - как жилось при сталинской власти и т. д. и т. п.
Он отвечал короткими фразами, как вбивал гвозди, с заметным вызовом, чему я сначала не придал значения, а когда почувствовал в тоне явное недружелюбие, сворачивать спор было поздно. Пожилой человек слишком разгорячился, чтобы что-то могло остановить его. Когда заговорили о коллективизации, я вдруг не сдержался: "Уничтожили крестьянство!" Много спустя понял: в ту минуту у меня было особенное состояние, которое одной строчкой - с верой в русского человека - определил Николай Рубцов: "И что-то проснется в крови". А корни-то ведь мои и по отцовской, и по материнской линии деревенские.
Реакция папаши увальня была мгновенной. Он резко поднялся, схватил наполненный стакан и обрушил его на мою голову. "Пойдем отсюда!" - зарычал он, обращаясь к сыну. Они так хлопнули входной дверью, что задрожали в окнах стекла.
Предпраздничный вечер был безнадежно испорчен. И дело совсем не в том, что мне пришлось долго вычесывать голову и с помощью А. Власова и своей девушки, также находившейся в квартире, выбирать мелкие осколки стеклопосуды. Поступок незваного гостя не разозлил меня, а ввел в какое-то мрачное раздумье и совсем выбил из колеи. Я тогда не знал о дурной славе ночи с 30 апреля на 1 мая, называемой в народе шабашем ведьм. Тем не менее, кожей (в прямом и переносном смысле) ощутил, что стаканом это не кончится.
И как в воду глядел. С поразительной оперативностью - сразу же после праздника - в КГБ начали вызывать всех моих друзей-товарищей и коллег по работе. Меня самого не трогали. Старый прием: развить у моего окружения подозрительность друг к другу, а меня заставить нервничать. Не хотелось никуда ходить, но я, подобно другим журналистам, получил пригласительный на вечер, посвященный дню печати 5 мая, и почему-то пошел. Не брал в рот там ни капли спиртного. Кажется, танцевал. Посматривал на сотрудника "Камчатской правды", офицера госбезопасности, он ко мне никакого интереса не проявлял…
А тут еще пришла повестка из военкомата идти на действительную службу, в связи с чем 8 мая вышел приказ о моем увольнении из редакции газеты "За высокие уловы". Я уже настроился служить, но вскоре мой призыв в ряды Вооруженных Сил застопорился (потом в УКГБ мне скажут, что отложили по их просьбе). 1 июля приказ об увольнении был отменен. Меня назначили и. о. заведующего промышленным отделом. Я делал в основном авторские материалы и "руководил" одним-единственным работником отдела А. Саньковым, которого с июля перевели в литсотрудники. Ничего хорошего, когда в подчинении друг, да еще свой брат-поэт, но, полагаю, Толик этого почти не почувствовал: отношения наши оставались прежними, разве что он, как и остальные мои товарищи, перестал без нужды заглядывать ко мне в дом.
Странное это было лето. Я оказался как бы в вакууме. Моя девушка находилась в отпуске на материке. Вечерами телефон, против обыкновения, молчал. Никуда не звонил и я. О гостях и говорить нечего. Так что никто не мешал мне думать о жизни прошедшей и грядущей. Может, перенос призыва в армию на осень и преследовал именно эту цель - чтобы я поразмыслил обо всем в тишине и усомнился в своих политических убеждениях?
В начале июня ушел в длительный отпуск редактор, его заменял А. Власов, и мы (все "улововцы"), по сути, были предоставлены самим себе. Главное - каждый сдавал в номер положенные триста строк, газета выходила по графику и не реже трех раз в неделю. На первой полосе, как обычно, располагалась информация, корреспонденция и заметки о ходе промысла, работе береговых предприятий Камчатрыбпрома. Теперь мы в равной степени отражали трудовые будни трех его основных подразделений, поскольку с 1969 г. стали органом не только КРП и УТРФ, но также парткомов Базы океанического рыболовства и Камчатрыбфлота. На второй полосе помещался партийно-комсомольско-профсоюзный материал в рубриках "Рассказы о коммунистах", "Комсомольская жизнь", "Отчеты и выборы", "Партийные будни" и другое, примерно в таком же духе.
Тогда я впервые услыхал о некоем помполите, постоянно обновляющем формы повышения культурного уровня подопечных. Позднее я познакомился с этим человеком, общался с ним непосредственно в море. Мне он казался несколько загадочной личностью. Еще до знакомства с ним я случайно наткнулся на его фамилию в отделе кадров, куда был послан отобрать несколько членов комсостава, чтобы упомянуть потом об их хорошей работе в обзорном материале к какому-то празднику.
Просматривая послужные списки первых помощников капитана, я обратил внимание на следующую "необъяснимую" странность: вот человек работает, допустим, матросом, затем берут его сотрудником в УКГБ, а через несколько месяцев он становится рабочим, скажем, рыбокомбината, после чего - опять трудится в КГБ, потом вдруг ему доверяют должность помполита, а в данной должности, как известно, утверждает ни много ни мало, бюро обкома КПСС, что, по-видимому, исключает алкоголизм и другие порочащие коммуниста "слабости" или серьезные проступки. Но я догадался, в чем дело. И наблюдая сего помполита в работе, имел, конечно, в виду, кто, прежде всего, передо мной. Работал он на самом деле интересно, придавая живые черты помполитству. В общем, этот "помпа" (как называли помполитов меж собой рыбаки) был не похож на своих коллег. Смущала меня только его заветная мечта, которую он ни от кого на судне не скрывал: торговать на пенсии в ларьке пивом. Не знаю, исполнилась ли она, скорее всего, это завистники пустили потом, после его отъезда с Камчатки, слух, что этот незаурядный помполит нетрадиционной, так сказать, ориентации…
На третьей полосе газеты "За высокие уловы" часто печатались зарисовки, посвященные людям труда. Рассказать о них умела интересно и "непортянисто" наша журналистка Валентина Дзюба. Характерен в этом отношении ее материал, опубликованный весной 1969 г. в рубрике "Человек и его призвание". Герой зарисовки - стармех ведущего судна Камчатрыбфлота "Беринг" Николай Бобровских произносит запоминающиеся слова: "На берегу много мелких дел, для них нужны минуты, и время, кажется, идет медленно. В море мера времени - вахта". Валя, вдобавок, неплохо снимала, и некоторые свои материалы иллюстрировала фотографиями. У меня есть видовой снимок, подаренный ею. Весьма оригинальный, кстати: знаменитые Три брата сняты с судна, с захватом кнехтов на баке.
Нередко на той же странице газеты выступали нештатные авторы на самые разные темы: от производственных до рассказа о выставке художников с морскими пейзажами. Не прошло не замеченным выступление секретаря парткома СРЗ "Фреза" Святослава Ефимова "Грамотность - черта рабочего" в рубрике "Учебный год не за горами". Привлекала внимание наших читателей рубрика "Творческая мысль рыбаков". Там содержалась подробная информация о новых орудиях и способах лова рыбы.
"Звезда рыбака" размещалась также на третьей полосе. Нам с Алексеем Власовым удалось убедить цензуру, что нет ничего крамольного в моем маленьком "лирическом" стихотворении, в котором были такие строки: "Как будто и можно в погоду, как ворот, окно распахнуть и синь обрести, как свободу. Вдохнуть, не закашлявшись, в грудь. Но что-то мешает все время и не перестанет довлеть. А мысли стучать, как деревья стучат в безоконную клеть…"
Тут к месту привести по своей записной книжке некоторые выдержки из выступления начальника Камчатского обллита Марии .Васильевны Тихоновой перед журналистами-курсистами осенью 1968 г.: "Подлежат перепечатке только печатные органы ЦК КПСС и Совета Министров СССР". "Мысли каждый товарищ должен излагать ясно". "Главное направление антисоветской борьбы - по Ленину, по партии, по социалистическому строю". "С 1937 г. сам термин "лагеря" не употребляется в официальной печати, а только "исправительные колонии"". "Несколько лет назад США по сорока источникам нашей печати раскрыли алюминиевую промышленность". "В "Камчатском комсомольце" пишут о помощи воюющему с империализмом Вьетнаму: "Чтобы спасти себя, помоги соседу"". "Не злоупотреблять отрицательными фактами". "В СССР появились "молодые бродяги" - необходимы срочные меры по воспитанию молодежи, решение ее проблем".
Рядом с моими стихами в газете вновь напечатали Славу Титова. Подпись вносила уточнение в его профессию - матрос, но матрос-обработчик. Иными словами, работает в заводе БМРТ "ХV съезд ВЛКСМ".
Огни мерцают в тихой гавани, В сентябре 1969-го на третьей полосе "Уловы" дали небольшую (по всей видимости, урезанную) рецензию И. А. Редькиной на первый поэтический сборник Виктора Шевякова, куда автор включил несколько вещей с морской тематикой: "Бухта Лаврова", "Берингово море", "Шторм", "Звезды". Одна из них начиналась и завершалась строфой: "Море не любит мелких страстей и не выносит норм. Все - от киля и до снастей - вызвал на пляски шторм". Рецензент писала: "Хочется пожелать молодому поэту более строгого, взыскательного отношения к себе и, если можно так сказать, - просто скромности. Неприятно читать такие строки: "Я взрастал, обрастал, так сказать, перьями. Очень скоро местные поэтические тузы признали меня своим соперником". Некоторым стихам Виктора Шевякова еще далеко до совершенства. Они похожи на грубые алмазы, которые надо терпеливо шлифовать. И чем строже станет автор к себе, к труду своему, тем изумительнее засверкают строки стихов. Верится, что рыбаки, простые труженики Камчатки, найдут в стихах Виктора Шевякова отзвук собственных чувств и прочтут книгу с большим интересом".
Оставшись вместо В. И. Андреева "на хозяйстве", Алексей Григорьевич Власов, помимо всего прочего, получил широкий простор для самовыражения как поэт. И не только в смысле публикации собственных стихов. В своих "Зернах" - заметках из путевого дневника, он предвосхитил "Камешки на ладони" В. Солоухина. Это были штрихи жизни, размышлений и наблюдений. Не всем удается облечь их в форму афоризма или притчи. "Луна - улетевший от Земли ее ореол святости". "Одни ищут на берегу моря японские бутылки. Я ищу мысль. Мир, ты - зеркало, в котором отражается мое "Я"". "От оптимизма я иду к трагическому пониманию мира. Гремят громы, и ветер дыбит волосы. Полет над бездной, за предел, где нет предела". "На месте побоища коряков с чукчами - скала. В ней отверстие. Всегда воет ветер, словно оплакивая погибших. В давние времена ехал священник, заткнул дыру, и вой прекратился. Временно наступившая тишина так оглушила местных жителей, что они беспрекословно приняли христианство". "Серой тушью рисует рыбаков сырой северный вечер".
На четвертой странице газеты "За высокие уловы" обычно печатался тассовский материал или агентства печати "Новости" со снимками. В самом низу был обозначен наш тираж. Он колебался, но не сильно. 12 июня 1968 г. (мой дебют) - 3 971 экземпляр, 16 ноября 1969 г. (начало моей армейской службы) - 4 059. И в тоже время 30 марта того же года - 4 440. Вообще первый квартал 69-го - творческий пик нашего коллектива того состава. Мне больше всего, кажется, тогда удался очерково-репортажный материал "Сколько в море дорог" под рубрикой "Твои люди, флот" с переносом с первой полосы на третью, опубликованный в номере от 30 марта, а также зарисовка "Несладкая жизнь" о подсобной рабочей ЖБФ Марии Филипповне Янковой (рубрика "О тех, кто рядом").
Мое начальство не сразу поставило предложенный мною заголовок, что ассоциировался с названием популярной в те годы итальянской кинокартины. Только там-то "не" отсутствовало. В. Гончаров, покрутив усы, поднял глаза на редактора: "Ну, что, рискнем?" Тот кивнул головой: "Подразним Марью Васильевну…" Звонила ли цензура ему по этому поводу, не знаю. Знаю лишь, что такой "претенциозный" заголовок был в некоторой степени вызовом не только цензуре, подписавшей номер за 7 февраля 1969 г. А ставили свою подпись сотрудники обллита букво-цифирным шифром, в аккурат под тиражом: ВИ00730 или ВИ01246 или ВИ00171. Читатель, видимо, думал, что это какой-нибудь типографский знак. Вообще-то "обллит" журналисты говорили между собой, так сказать, в обиходе. Официально цензура называлась "областное управление по охране тайн в печати", хотя охватывала также радио и телевидение.
…Когда в начале сентября в нашей газете появились "Зерна" Алексея Власова, я был уже далеко от Петропавловска, решив провести свой первый трудовой отпуск у В. Науменкова на Севере полуострова. Уже после армии я узнал, когда с ним беседовали кэгэбэшники. Оказалось, перед самой командировкой его в море весной 1969-го. Впрочем, все по порядку. Прилетел Володя в столицу Камчатки из Тиличик 23 января. Остановился у меня и больше месяца ждал, пока на межколхозном судоремонтном заводе отремонтируют олюторский траулер "Ястреб". Захаживал к нам в "Уловы". Кое-кого (кроме нас с Власовым и Саньковым) он знал еще по "Камчатскому комсомольцу" - ту же Эльвиру Стародубцеву, "сидевшую" в рыбацкой газете на письмах. Бывал на поэтических сходках. Вечерами мы собирались в том же составе, что и 12 апреля. Иногда к нам присоединялся Толя Саньков.
Многое в жизни происходит не случайно. Не случайным было, по-моему, и то, что А. Саньков оказался в "Уловах" - газете, непосредственно связанной с морем. Спустя годы он, вспоминая свою юность, скажет, что впервые на камчатскую землю ступил осенью и, "будучи матросом буксирного судна, вдоволь налюбовался пейзажами побережья и Авачинского залива". Проработал Анатолий на морском буксире почти год, затем в 1964-м сдал экзамены в местный пединститут, стал учиться на филфаке, однако следующим летом, на каникулах, снова плавал, уже матросом второго класса на, как значится в его трудовой книжке, "ВТР-М". А я всего этого не знал и волновался, рекомендуя А. Санькова для работы в нашей редакции. От "Уловов" он ходил в моря, и не просто как журналист, одновременно трудился в заводе на обработке рыбы. Тогда и родились у него стихи о рыбаках.
В море чешуя, а не экзотика. Море нет-нет, да зашумит и в более поздних стихах А. Санькова посреди орловских полей ржи и пшеницы, особенно в минуты грусти. Видать что-то он оставил на далекой Камчатке, омываемой двумя морями и океаном. Возможно - простор… Анатолий признавался, что "душа томится по свободе", которую он, может, и не увидит, так как "до нее не ближний путь", а "шаги-то с возрастом все тише, хочется все чаще отдохнуть", причем, на природе, где бы, как в юности, с океаном мог потолковать. "Океан… В какие только дали он мои мечты не уносил", - писал поэт.
…Перенесемся, однако, вновь в 69-й. Ранней весной, когда я находился на работе, а Владимир Науменков сидел у меня дома в положении "на товсь" (СРТ "Ястреб" был уже на отходе), откуда ни возьмись, нежданно-негаданно пожаловал незваный гость - сотрудник КГБ. Энергичный, крепко сложенный брюнет (Володя считал - кавказец). Он предложил В. Науменкову немедля следовать за ним. Мой друг попытался возразить: а как же, мол, командировка? Брюнет посоветовал прихватить с собою чемоданчик: "Мы вас потом доставим прямиком на корабль". Через двадцать лет, проходя по новому рынку в районе Горизонта-Севера, заместитель ответственного секретаря "Камчатской правды" В. И. Науменков опознал в одном из торгующих того самого энергичного брюнета-крепыша.
В "доме на Набережной" в УКГБ по Камчатской области с Володей беседовал В. А. Шаргаев, руководитель отдела, "курирующего" интеллигенцию. Речь шла не столько о творчестве В. Науменкова и его друзей, сколько о политике, в основном о реакции литераторов на ввод советских войск а Чехословакию и на январские "выстрелы в космонавтов". Чекисты, так ничего не добившись, констатировали: "А вы - дипломат…" Точную дату "доставки" Науменкова в КГБ я так и не установил, лишь нашел в одной из его статей в олюторской районной газете приблизительный ориентир: "…Только 6 марта "Ястреб" смог покинуть Авачинскую бухту… Вечером отошли от причала. Позади остался город с его привычной жизнью… Пошли в северную часть Охотского моря…" Подписку о неразглашении с Володи, скорей всего, не брали, но, видимо, предупредили, так как он упомянул о беседе спустя два-три года в разговоре наедине, и был очень сдержан.
Допускаю, конечно, что кто-то из моих друзей-приятелей мог в КГБ проговориться, и не специально вовсе, тем более что расставлять ловушки там мастаки. Одно утешает: двое из них определенно не попались на чекистскую удочку. Володя Науменков, благодаря интуиции художника и природной проницательности, и моя девушка, которую не подвело чисто женское чутье, в данном случае ощущение опасности не чужому для нее человеку. По ее словам, она заявила им, что ничего не смыслит в политике, поэтому к разговорам такого рода не прислушивалась, а в момент инцидента со стаканом была на кухне.
Кстати, "стаканный оппонент", как это ни странно, тяготел к сочинительству в рифму и однажды даже опубликовался в одной из областных газет. Не исключаю, что кому-то может нравиться и такое, видимо, основательно выправленное редакционными версификаторами, коих тогда было в избытке, поскольку еще не прошел поэтический бум, то бишь мода на стихи.
На Вологодчине, в лесной глухомани, В свое время я навел справки. Действительно, автор процитированного по происхождению бедняк. И родом из тех мест. Но еще в середине двадцатых перебрался в город. Стало быть, гнобили мужика уже без него. Получил среднее, а затем и высшее образование. Был строителем-управленцем. Строил социализм в прямом и переносном смысле. И - на всех участках, куда бы ни послала партия, членом которой состоял ко дню нашего с ним столкновения более трех десятков лет. В том числе - на дальневосточном спецстроительстве НКВД в начале Великой Отечественной и руководя в последующие два года спецторгом НКВД, а потом, почти до конца войны, занимая должность коммерческого директора масложирокомбината. Ему было, за что любить советскую власть. Так что его "стаканный аргумент" вполне объясним. Понятны и дальнейшие действия. Хотя, не исключена и провокация.
Провокаторов подбрасывали мне после февраля 1964 г. регулярно. Постепенно я научился выявлять их. Со временем кэгэбэшная технология совершенствовалась. Особенно с приходом к власти тов. Андропова Ю. В., которого большинство населения Петропавловска воспринимало с пиететом, и лишь один человек (из тех, кого я знал) - бывший военный авиамеханик Юрий Алексеевич Щепоткин разглядел за маской до боли знакомую физиономию: "Так это же Берия!" Провокаторы действовали нагло, но более изощренно. Бороться с ними по-старому, времен чехословацких событий, не годилось. Тыкание их носом в ими же наделанное ни к чему не привело, выказав только нашу слабость. (Противостоящая нам система имеет опознавательный сигнал "я - свой".) В дальнейшем приходилось учитывать это, а также многое другое.
…В середине сентября 1969-го я вернулся в город. В октябре вышел на работу. Что было дальше, мной описано через два десятилетия. Используя тот текст, позволю себе некоторые дополнения и уточнения.
Осень, тихая и сухая, кончалась; было уже достаточно свежо, но не настолько, чтобы ожидать вскорости снега, да и лужи во дворе отмораживались к полудню. Я сидел на работе и что-то писал, когда в дверь решительным шагом вошел человек и скорее уточнил, чем осведомился: "Пустовит Валентин Петрович?" И полез в карман за удостоверением.
Я сразу определил, откуда он и что ему от меня нужно. Особой проницательности тут не требуется, стоит однажды пообщаться с этими людьми, тем паче, если общение не из приятных. Ничего хорошего не предвещало мне возобновление знакомства, правда, теперь я был уже в несколько ином качестве, нежели прежде, - уже не студент, а "служащий", о чем пожалел, видимо, не один В. А. Шаргаев ("Зря мы тебе дали кончить институт!") Чудеса. Оказывается, диплом что-то значит.
Мое желание отлучиться "на минутку" приехавший за мной человек встретил без энтузиазма, однако не воспретил. Я спустился на первый этаж бич-холла, позвонил домой с телефона-автомата. Моя девушка ответила: в доме никого, кроме нее, нет. Посаженный на заднее сидение допотопного даже тогда, в конце шестидесятых, легкового автомобиля "М-72", я приуныл, глядючи из него на открытую местность. Мы ехали, не сказать чтобы очень быстро, но обгоняли многих. Снаружи мелькали серые новостройки, вылинявшие бараки, голые тополя и ветлы посреди асфальтовой отдыхающей пыли, прохожие, в большинстве своем еще в плащах, но кое-кто уже в пальто на случай внезапного ветра.
Товарищ рядом с шофером время от времени наблюдал за мной в автомобильное зеркальце, не догадываясь, конечно, что у меня в мыслях. Я же пытался представить, какого они обо мне мнения, в особенности водитель, который, между прочим, вряд ли задумывался, зачем их ведомству понадобился этот молодой парень с белыми, не приспособленными к физическому труду, руками. Такие вот молчаливые рабочие люди, чей "взгляд спокойный кажется покорным от миганья красноватых век", были для меня в юности всегда загадкой.
В ту пору я всерьез мучился: отвергнуть или принять окружающий мир, слишком уж грубый и прагматичный. Но если отвергать, надо уже ощущать в себе свой, хотя бы его зачатки, иначе - цинизм, столь распространенный у интеллигентов, разъедающий, как ржа - и зависть, постоянная зависть к цельным натурам.
Однако полного разрыва с миром все ж таки, наверное, нет, он - кажущийся. Что бы тогда поздней осенью, ближе к ночи, когда огромная желтая луна медленно плывет по небу над пустой землей, - что бы тогда было так неприютно и одиноко душе, и сдавалось, что скоро - всему конец?
…Приехав на место, мы направились к зданию (оно несколько разрослось против прежнего - сентября 1963 г., первого моего привода в УКГБ) в том же порядке - я впереди, сопровождающий следом. Как и в прошлые разы, меня провели на второй этаж, но лестница уже не скрипела. После стука в одну из дверей и не совсем штатского по тону "разрешите" мой провожатый распахнул ее и жестом пригласил внутрь.
Навстречу мне поднялся мужчина средних лет, крепкого телосложения, широкоскулый и темноволосый, показавшийся могучим, по-видимому, оттого, что, вдобавок ко всему, примерно на голову превосходил меня в росте, из-за чего, разговаривая стоя, я поначалу испытывал неловкость. Скоро, однако, мне предложили стул, и пошли расспросы, сперва, как водится у них, о житье-бытье, о работе - вплоть до сущих пустяков, которые, увы, таковыми являлись лишь для меня. Причем, какой бы предмет ни затрагивал хозяин кабинета, разговор как бы все время вертелся каруселью вокруг чего-то главного, стержневого, то приближаясь, то удаляясь.
Будучи непрофессионалом - как тогда я думал, услыхав, что он вчерашний партработник - он, надо ему отдать должное, беседу вел творчески, в какой-то, свойственной только ему, простовато-доверительной манере, как бы почти на равных, и только изредка, исчерпав аргументы, сердился. Звали его Виктор Андреевич Шаргаев. Он быстро выказал определенные познания в литературе и искусстве, с ним, во всяком случае, хоть можно было говорить, даже спорить, в то время как прошлые мои собеседники из числа его коллег вообще в этом "не рубили". (Но в одном я все-таки ошибался: новичком в чекизме В. А. Шаргаев отнюдь не был, поскольку в молодости после школы МГБ несколько лет проработал по специальности.)
Коса нашла на камень на А. И. Солженицыне. Как меня ни убеждал Виктор Андреевич, я стоял на своем: не любят его за правду, а еще больше за талант, и что ни перед кем шапку не ломает. "Ты вот считаешь себя поэтом, - зашел с другой стороны Шаргаев, - что ж, выходит, и тебя из-за этого не печатают?" Я рассмеялся: "Может, следовало посидеть…" Виктор Андреевич сощурился: "Небось, сухари припас?" "А как же! И белье сменное", - расхрабрился я, но Шаргаев больше не улыбался, он хмуро молчал, что-то обдумывая, перед ним лежала объемистая папка, должно быть, мое "дело".
Я бы, пожалуй, не шутил так, знай о заданном им в марте Науменкову вопросе - в том же самом кабинете, где теперь находился я: "А что, если мы Пустовита посадим?", на каковой последовал ответ: "Он - мой друг!" Но верных, даже не друзей, а товарищей, мало. Не они окружают нас каждый день, не с ними, в основном, общаемся на службе, в компаниях. Так что природа летнего вакуума ясна. Все - герои, покамест их самих не коснулось. Кто себе враг! Один - от греха подальше, дескать, затаскают, другой о повышении по службе думает, беспокоится, как бы не "задвинули". Трудно на кого положиться в среде людей умственного труда. "Рабочий почему гегемон?" - риторически вопрошает В. А. Шаргаев: "А потому, что ему терять нечего. Взять, к примеру, меня. Выгонят - куда я пойду!.." Ну, тут он, конечно, загнул. Бывших чекистов не бывает. Но это я понял позднее. А в тот момент удивился: надо же, и у них порой что-то человеческое прорывается, пусть и в такой неправдоподобной форме.
Сомневаясь в моих поэтических способностях, Шаргаев, тем не менее, зачитал две строчки из стихотворения 1968 г.: "Нет над Россией просвета, Прячутся все кто куда".
- Как это понимать?
Я выдержал его тяжелый взгляд и спокойно ответил: "Там дальше идет: "И проливается с веток Струйкой за ворот вода". Дождь. Стихотворение так и называется - "Августовские дожди". Шаргаев долго испытующе смотрит на меня и говорит: "Не согласен с вводом войск в Чехословакию? А ты знаешь, сколько полегло наших ребят, освобождая ее от немцев?" Точной цифры (сто двадцать тысяч) я не знал. Как не знал и о том, что среди них мой брат по матери лейтенант Анчеев Леонид Емельянович, умерший от ран 5 декабря 1944 г. и погребенный в селе Старе Михалевского уезда. "Давайте уж тогда введем и в Китай!" - разгорячился я. "Вмешательство… Наслушался разных "голосов" (имелись в виду западные радиостанции "Свобода", "Голос Америки", "Би-би-си", вещавшие на русском языке. - В. П.). Советский Союз попросили войти патриоты-интернационалисты. Какие? Да, их фамилии не названы - не время пока. Значит, ты против ввода войск? Так…"
И тут В. А. Шаргаев сердится: "Ничему ты не научился! Думаешь, не знаем, что Маркс для тебя утопист, а Ленин авантюрист?" "Откуда, Виктор Андреевич, такие сведения?" Мы снова, будто впервые, разглядываем друг друга. Вижу, что он не питает ко мне никакой вражды - зачем бы тогда, в противном случае, советовал "по-мужски", как нам с моей девушкой приладиться в интиме, выдавая тем самым совершенно непонятное мне желание, чтобы мы с ней продолжали жить вместе (это потом она как-то обмолвится, что Шаргаев и ее отец - приятели по камчатской глубинке: один работал в профсоюзах, другой в партийных органах). Вражды Виктор Андреевич не питает, а вот переупрямить никак не может. Воцаряется молчание.
…Попав вторично в это ведомство, я трезво оценивал его возможности. Минула хрущевская эпоха с ее шумными проработками и перевоспитаниями в трудовых коллективах. Не так давно сели московские "перевертыши", что умудрялись одновременно печататься здесь и на Западе (само собой, под псевдонимами) ни много, ни мало, аж десять лет. Затем к ним присоединили еще одного. Я понял, что подбираются к А. И. Солженицыну, хотя в сравнении с его широко известной фигурой я - плотвичка, мелочь пузатая.
В 1969 г., помимо ("антисоветской") 70-й статьи в разделе "Преступления против порядка управления" УК РСФСР имелась еще одна, 190-я пункт 1-й, в соответствии с которой совсем не нужно доказывать, что человек имел цель подрыва или ослабления советской власти. Достаточно уличить в систематическом распространении в устной форме "заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй", а равно в изготовлении или распространении в письменной, печатной или иной форме произведений такого же содержания. Ввели эту статью в сентябре 1966 г., причем, особенно не афишируя: минуя газеты, она была опубликована в Ведомостях Верховного Совета РСФСР - издании доступном, но малоизвестном, предназначенном, главным образом, для аппаратчиков. Шансов отведать тюремной баланды стало неизмеримо больше. Под данную статью (до трех лет лишения свободы) при желании можно было подвести каждого, рассказавшего пару раз анекдот типа: "От Дубчека до губЧК".
В. А. Шаргаев рассудил, однако, по-другому. Заставил написать "объяснительную" с разбивкой по пунктам: 1). События в Чехословакии; 2). Конвергенция; 3). Партийность печати; 4). Контроль за печатью. "Можешь изложить все это обстоятельно дома", - разрешил он; видно, я ему порядком надоел, и он хотел поскорее от меня избавиться - мол, армия всю дурь вышибет.
Прокорпев пару дней, я принес в КГБ домашнее задание. Не будь дураком, пригладил все острые углы и прикинулся, как любили выражаться партийцы, недопонимающим и брюзжащим. В. А. Шаргаев долго читал мое сочинение, неодобрительно кивая головой, иногда хмыкал, затем, отложив в сторону, проговорил: "Газеты, журналы… Допусти у нас, как в Чехословакии, от социализма бы пшик остался".
Восстанавливая в 1988 г. события двадцатилетней давности, я зачем-то присовокупил к этому придуманную по ходу притчу. Не знаю, зачем и теперь. Однако была она, по-моему, на месте.
Давным-давно жили рядом, в соседях, обыкновенные и необыкновенные. Необыкновенные пахали, рубили дома, промышляли разными ремеслами, и все-то у них ладилось: работящие были, мастеровые. Оттого весело им жилось, всюду с песней да прибауткой. Обыкновенные, напротив, ничего такого не умели и не пробовали, потому что лодыри были царя небесного, каких свет не видывал. Ходили они вечно зачуханные, пахло от них дурно, меняли и побирались, побирались и меняли. Необыкновенные, те, хоть и подтрунивали над ними, но со двора не гнали, жалели непутевых.
Не делай добра - не будет зла. Возненавидели обыкновенные за все это их. Стали думать, как им извести необыкновенных. Видят, самим не справиться - числом малы, тщедушны и не семи пядей во лбу. Сговорились они с нечистой силой. Напустила та на необыкновенных тьму врагов, потоптали они хлеба, пожгли жилища, побили насмерть многих. Не успели необыкновенные заново отстроиться, зажить, как жили раньше, - навалился мор. Едва оправились, снова - враги. И так раз за разом, конца тому нет. Не слыхать уж не то, что песен, смеха дитячьего, дитятки на лицо ровно старики; у родителей ихних одна забота: как бы семью прокормить.
А обыкновенные и говорят им: "Все ваши беды и напасти оттого, что необыкновенные вы. Давайте жить вместе, и будем все обыкновенные". "Может, и правда, - думают необыкновенные, - все от этого". Послушались они - стали такие же: работают кое-как - приучили их враги да мор, что зря все, хотя уже давно кругом спокойно. Зато обыкновенные забогатели. Сами не работают, знай командуют, шибко умные теперь, а бывшие необыкновенные им в рот смотрят. Так и живут.
Разбирая в конце восьмидесятых годов на областном радио почту "Камчатки рыбацкой", я наткнулся на письмо из далекого города Владимира. Так, мол, и так, пишут вам бывшие жители Камчатки, ныне пенсионеры. Наш сын Володя вот уже три года трудится рефмашинистом на плавбазе "50 лет Октября". Поздравьте его от нас с праздником, пожелайте крепкого здоровья, благополучного завершения экспедиции. И подпись: Любовь Михайловна и Виктор Андреевич Шаргаевы.
В середине ноября 1969-го меня призвали в армию. Служил я в войсках связи в г. Имане (сейчас Дальнеречинск). Мои бывшие коллеги по "Уловам" не забывали меня. Первой прислала письмо И. А. Редькина: "Здравия желаю, товарищ Рядовой! Все же, черт побери, все, что ни делается - к лучшему. И тебе, Валя, очень нужна была встряска. И хорошо, что гимнастерку выжимаешь - приедешь, сбросив "обывательский жирок", стройный и красивый… Перестрадав, пройдя горнило солдатских испытаний, вернешься в мир не демагогом, а истинным борцом за прекрасное. И стихи у тебя бодрые. Значит, сдвиги есть. Все же теперь не из окна на улицу глядишь, а в "стену". В "стену-то" дальше видно. Стихи пиши. Хорошо, что они у тебя всегда отличались искренностью.
…Читал ли в "Литературке", что Солженицын исключен из Союза писателей? Вот так. Что еще нового? Я теперь не говорю, а "шипю", как змея. Потеряла голос. Ходила с сыном на каток. Заслоняла его собой от ветра, за что наказана - грипп. И теперь вынуждена молчать или шипеть. Даже с редактором поругаться не могу. Это пытка - молчать. Нового года, как прошлого, наверное, не будет. Вот так. Чувствую неважно. Рассказы "на гора" не даю. О чем хочется писать - не напечатают. Книга сделанная кажется серой. Правда, Алеша (Власов. - В. П.) предлагал написать вместе повесть. Но у него не хватит собранности, у меня - времени. И потом, никогда не хотелось быть гением. И солженицынская одержимость тоже похожа на донкихотство, а донкихотство смешно.
Стоит людям говорить только то, что окрыляет. Помогает людям видеть и находить радость в обыкновенном. Паустовский, например. Или Чехов. И, потом, мне кажется, прежде чем заявлять о себе в литературе, надо попытаться сделать из себя Человека, как Чехов, Толстой, Паустовский. Когда-нибудь поймешь: слава, деньги, кресло (должность) - все это побрякушки, коими тешутся слабодушные. Истинный талант не может молчать, как соловей не может не петь и не ради портрета в журналике. Тебе тоже (не только Власову) следовало подобреть. И отбросить обломовскую лень, если хочешь чего-то добиться. И пройти надо через многое. Вспомни Лондона, Экзюпери, Хаменгуэя. Чтобы мог сказать что-то, куда-то позвать.
Видела на слете Зиновьева (первый секретарь Олюторского РК КПСС. - В. П.). Сказал, что Науменко какая-то дева из редакции считает вторым Евтушенко. Жаль парня - мечется. Или разобьет лоб, или найдет место истинное и в жизни, и в поэзии".
Я не слышал от Владимира Науменкова, чтобы он сравнивал себя с Евг. Евтушенко. Правда, перу Науменкова принадлежит поэма "Вершина вольности", спорящая с евтушенковским "Пушкинским перевалом". Наш земляк критически относился к эпатажной оппозиционности этого сверхмодного поэта шестидесятых годов, хотя весьма ценил многие его произведения за художественность. "Да здравствует товарищ Петушенко с антипартийным красным гребешком!" - воскликнул однажды Владимир.
Изгнанный из военно-морского флота, В. Науменков не разлюбил море, всех тех, чья профессия так или иначе с ним связана. Первым стихотворением, которое он написал на новом месте, был "Северный привал". Его "Уловы" напечатали 4 августа 1968 г.
Среди угрюмых и прибрежных скал …После письма Ирины Алексеевны Редькиной я получил весточку от Анатолия Санькова. "Василий Иванович уходит, - писал он, - может быть, еще неделька <…> Отмечали Новый год 4-го, но болтали больше Василий Иванович, Эльвира да я <…> ничего конкретного мне не известно о новом редакторе, кроме того, что работал он помполитом, а еще раньше в газетах, и что ему лет 35-33.
Произошли у нас и другие изменения. Эльвира теперь ответственный секретарь, чем не заслужила одобрения Редькиной. Я временно с 5 января и. о. завотделом писем, однако объявила прямо и сразу, что лучше буду работать в промышленном в прежней должности… Словом, отдел писем не для меня, только маяты больше. Вот такая чехарда в нашей обители и, видимо, не будет ей конца. Что там ни говори, а прежний редакционный состав (Дзюба, Зина, Гончаров и ты) - лучше не найдешь…
Несколько слов о гении. За неделю до Нового года он собирал и систематизировал свой будущий сборник. Надеется, в 1972-м о Власове узнает самый широкий читатель. Сборник велик, стихи разные: некоторые нравятся одним, некоторые другим. 2 января Власов вылетел на материк сдавать сессию (учился заочно в Ростовском университете. - В. П.). Вернется через месяц, не раньше. Парень он все-таки неплохой. Ирина Алексеевна того же мнения, хотя многие здесь не согласны с нами".
В марте 1970 г. я прочел второе письмо Анатолия: "За два месяца… произошло столько событий, что обо всем и не расскажешь. Начну с редакции. Василий Иванович не работает с 14 января. Первое время он находился в управлении в штате, а сейчас, сказывают, устраивается помполитом в пароходство. К нам в последнее время почти не заходит. Новенькая девица, конечно замужняя, бюллетенила почти полтора месяца, месяц с лишним был в море Настич (новый завпромотделом - В. П.), нам с Редькиной приходилось туго. Власов с 1 января был на сессии в Ростове-батюшке. Вернулся к началу марта, но еще три месяца у него в запасе - для защиты диплома. Вернулся на Камчатку, чтобы собирать фольклор для дипломной. Не знаю, где он будет брать материал.
Вообще с Лешей произошла одна курьезная история. Как-то в середине декабря он написал сто строк партийной публицистики и увенчал свою проповедь словом "апостол". То есть журналист, публицист есть апостол своего дела. Егин из "Камчатской правды" заприметил это и выдал фельетон "Не хочу быть апостолом". Словом, надсмеялся над Лешей. Что сказать по этому поводу. И Лешин материал-то крученый, и Егин явно не с добрыми намерениями напал на Власова. Во всяком случае, у Леши нет такой злости. Но шут с ними. Гений уехал, он только посмеялся над фельетоном".
В письмах Анатолия Санькова я ожидал найти, кроме редакционных новостей и стихов, шутки и афоризмы, на которые он обычно не скупился. Но его письма показались мне чересчур серьезными, и за этой серьезностью чувствовалась грусть. А ведь раньше он частенько веселил нас с В. Науменковым, да и Лешу Власова тоже. Надо было записывать за ним. Впрочем, и потом, в семидесятые - восьмидесятые годы, Саньков поражал друзей оригинальностью мышления. Вот некоторые его изречения. "Трудящийся - человек, временно исполняющий обязанности лошади". "Пылкий темперамент лучше всего остужает высокая температура". "Женщина питает нашу плоть. Никогда ее не побороть". "Ненависть сильнее смерти". "Везде людно, даже во сне". На службе я часто повторял саньковский афоризм: "Дисциплина - это умение себя вести под палкой". Возбуждали смех и переделанные им в шутейном духе слова: смакодявка вместо шмакодявки, рыдактор…
Кстати, смех смехом, а Василий Иванович Андреев был на своем месте. Я говорю так отнюдь не потому, что он - мой первый редактор. Просто за четверть века работы в журналистике перевидел многих, и могу сравнивать. Да и человеческие качества В. И. Андреева определяли наше отношение к нему. Его можно было переубедить в споре, отстаивая свою позицию, зажечь неожиданной идеей или свежей мыслью. Распекая тебя за дело (а ни за что он никогда бы не стал), Андреев не пытался унизить, как это практиковалось многие годы в Доме радио, куда мне помогла устроиться после армии Ирина Алексеевна Редькина. О том, что с Василием Ивановичем тоже беседовали товарищи "из компетентных органов", я узнал совершенно случайно, причем не от него самого. Он вел себя, будто ничего не произошло. Лишь иногда вздыхал, обращаясь одновременно ко мне и к Санькову с Власовым: "Почему способные люди не любят газету, и - наоборот?"
Следующие две весточки из "Уловов" были короче предыдущих. Анатолий сообщал, что на 23 февраля газета напечатала мои армейские стихи, что В. Науменков переехал на жительство в Петропавловск, правда, с работой у него пока не клеится: "Господин Воробьев, вроде, и не прочь взять Владимира литрабом, но никак не решится". Газета, куда вскоре в конце концов устроился член Союза журналистов СССР Науменков… курьером - "Камчатский комсомолец", а Воробьев - ее редактор. Тот самый автор отчета в "Камчатской правде" о Первой конференции творческой молодежи Камчатки, писавший стихи. Науменков, Варно, Саньков (да и не только они) были невысокого мнения о Воробьеве как о литераторе. Тем не менее, одна его строка живет до сих пор: "Отсюда начинается Россия".
Без работы, В. Науменков проводил время либо в молодежной газете, либо в "Уловах". В апреле там случился розыгрыш. "Редькина раззвонила, что Леша покончил с собой. Поднялся переполох в редакциях" газет, выходящих в Петропавловске, однако Власов никак не реагировал на такую неординарную шутку. Выходить ему на работу было в июне. Замещал его в отделе партийной жизни Владимир Ильич Кожеуров, по словам Санькова, "очень тактичный и располагающий к себе" "матерый журналист", освоивший эту профессию еще в сталинское время. Но А. Власов больше в "Уловах" работать не стал - ушел в моря…
"Жаль, что нашу компанию больше некому потешать, - сожалел по этому поводу А. Саньков, - такого оригинала лишились. Да и женщины вздыхают часто. Машинистка Алла ушла в какой-то "строй" - не выдержала душа… В общем, женщины разругались, разделились, разобиделись - вот следствие".
Выйдя летом из отпуска, Анатолий узнал, что и И. А. Редькину потихоньку выталкивают из "Уловов", о чем написал мне. Я тут же достал апрельское письмо Владимира Науменкова и перечитал в нем два места, касающиеся нашей редакции: "Толик Саньков все так же скрыт и неуловим в мысли и целен натурой… А газета ваша - швах".
…Я возвращался из армии на теплоходе "Ильич" вместе с Павлом Козловым - одним из моих газетных героев, соседом в юности по лестничной площадке, работающим сейчас, в начале ХХI века, председателем профкома Океанрыбфлота. Свою трудовую жизнь он начинал на судах УТРФ, откуда и был призван на действительную службу.
…Едва мы вышли из Владивостока, как попали в сильный шторм. В общем, добирались до Петропавловска чуть ли не семеро суток. Паша Козлов служил два года, дембельнулся сержантом. Меня брали в армию (после института) на один год, я был рядовым. Не забуду нашу неожиданную встречу с ним на морвокзале во Владике: несмотря на обмундирование, мы сразу узнали друг друга и обнялись как братья. Окружающие так и подумали, видимо, о нас.
В Петропавловск, не успевший отойти от пурги - весь заваленный сугробами, "Ильич" пришел 5 декабря 1970 г. День выдался ясный: снег слепил глаза. Толю Санькова я заметил еще с палубы - выше его, в длинном пальто и шапке-"пирожке", не было никого на причале. Подумалось, что мы с ним опять будем сидеть в одном кабинете и сочинять очерки и стихи.
За время работы в "Уловах" мною было написано двенадцать стихотворений. Все они, кроме трех ("Баллада о воронах", "Я в жены не возьму тебя…", "Герой") включены в вышедшую в 2006 г. в Петропавловске книгу прозы и поэзии "Солнце изнутри". Помимо уже упоминавшегося стихотворения "Август", в котором "нет над Россией просвета", событиями в Чехословакии навеяны "Поражение" и "Ода сапогу". Последнее родилось в нашем с А. Саньковым кабинете, где располагался промышленный отдел редакции.
По действовавшему тогда Закону, мое место в редакции сохранялось за мной весь срок службы. Новый редактор почему-то отослал меня к секретарю парткома УОРа, чтобы тот дал свое согласие. Я удивился, но сходил. Пока я служил, до секретаря вырос помполит плавбазы "Советская Камчатка", с которым я познакомился в морской командировке 1968 г., но общего языка не нашел, более того, написал фельетон, осевший в столе у редакционного начальства, так как помполиты были вне критики. Секретарь парткома в приеме на работу отказал.
Прошло время, прежде чем я понял, что это - к лучшему. Никогда не надо возвращаться на родное "пепелище". В декабре 70-го оно имело вполне конкретный адрес, стоявший в правом нижнем углу четвертой страницы газеты "За высокие уловы": Петропавловск-Камчатский, проспект 50-летия Октября, 4, второй этаж, комн. 217, 218, 219.
|