Текущий год — год шестидесятилетнего юбилея победы нашего народа в самой кровопролитной из войн, которые человечество вело на протяжении своей истории. Подобные «круглые даты» всегда находят широкий отклик в разного рода публикациях. Одни рассказывают о подвигах на фронте, другие, такие, например, как приведенные выше доклады о состоянии местного портового хозяйства, показывают свершения тружеников тыла. В этой же рубрике приведены воспоминания старожилов и ветеранов рыбной промышленности Камчатки, чьи детские годы пришлись на военное лихолетье.
Первые, к сожалению, незаконченные, воспоминания принадлежат перу ныне покойного капитана дальнего плавания Виктора Григорьевича Очеретина, приехавшего на Камчатку в 1939 г. Имя В. Г. Очеретина связано не только с историей камчатского «судомореходства», но и со становлением морского и рыбохозяйственного образования на полуострове: он был в числе первых выпускников начавшего работать в годы войны Петропавловского морского рыбопромышленного техникума, а в 1964 г. стал одним из двух десятков первых камчатских инженеров, заочно закончивших Камчатский филиал Дальрыбвтуза. Сюда же он вернулся осенью 1979 г. в качестве доцента кафедры промышленного рыболовства и судовождения — передавать накопленный богатый опыт новым поколениям камчатских моряков и рыбаков.
Второй материал подготовил Георгий Борисович Рогозин, известный читателям по интересным публикациям, увидевшим свет в предыдущих выпусках «Вопросов…».
В. Г. ОЧЕРЕТИН
«ЖИЗНЬ ШЛА СВОИ ЧЕРЕДОМ…»
6 июня 1939 г. на пароходе «Уэлен» прибыли на западное побережье Камчатки на рейд рыбокомбината им. А. И. Микояна. В то время этот рыбокомбинат был самым большим на полуострове. Он включал центральный рыбоконсервный завод и четыре рыбообрабатывающих базы, вырабатывавшие за летнюю путину 22 тыс. тонн консервной и соленой рыбопродукции из лосося.
Для приема сезонных рабочих вдоль морского берега были построены несколько бараков. Вспоминаю, что одновременно с нами с другого парохода на берег выгружался 198-й стрелковый полк и артиллерийский дивизион, которые впоследствии разместились: первый — в Усть-Большерецке, а второй — прямо на побережье на мысе Левашова.
Во время выгрузки на рейд на расстоянии мили от берега подошел японский эсминец и стал на якорь. Военные, частично выгрузившись на берег, начали окапываться, строить на берегу блиндажи, оборудовать огневые точки. На рыбокомбинате ввели полное затемнение. Днем было видно, как на эсминце наводили на берег пушки. Военные и гражданское население со дня на день ждали обстрела и высадки десанта. Простояв на рейде несколько дней, после того как над ним пролетели два гидросамолета-бомбардировщика из Петропавловска, эсминец снялся с якоря и покинул наши территориальные воды.
Люди успокоились: ведь ждали начала войны. Войска стали передвигаться к Усть-Большерецку. В дальнейшем там был построен военный городок и налажено сообщение с артиллерийским дивизионом.
В комбинате по всей длине песчаной косы вдоль морского берега пошла мойва, ее еще называли «уек». Рыбы было настолько много, что горки мойвы оставались прямо на берегу, и люди подбирали ее в любую тару: тазы, ведра, мешки, ящики… Наголодавшиеся люди варили, жарили, парили, сушили — что только из этой рыбешки не делали! Ведь там, где раньше мы жили, такого обилия рыбы не видели.
После двух-трех дней пиршества начались повальные желудочно-кишечные заболевания, вспышки дизентерии. Вместо работы по комбинату был объявлен карантин, а прибыло сюда восемьсот человек рабочих-сезонников. Кстати, для нас это был уже второй карантин. Первый мы пережили на Второй речке во Владивостоке, где около месяца ютились в бараках. В город нас не пускали. Впервые Владивосток увидели при посадке на пароход «Уэлен». Взрослые говорили, что всего в твиндек и трюмы этого судна погрузили около пяти тысяч человек.
Я полностью пропустил в школе четвертую четверть, так как два месяца ушли на дорогу от станции Пролетарская в Ростовской области до Камчатки, и поэтому осенью меня повторно записали в третий класс, хотя мне было уже около одиннадцати лет.
В рыбокомбинате жизнь шла своим чередом. В летнее время общественники ходили по квартирам, записывали женщин в резчицы рыбы и подростков — на вспомогательные работы.
Путина открывалась в начале июля, до этого шла подготовка к ней. В сетепошивочном цехе шили ставные морские и закидные речные неводы, в бондарном цехе изготавливали бочки. На морской рейд подходили пароходы с углем, солью, баночкой, бочечной и ящичной клепкой и другими грузами. Все выгружалось с кунгасов вручную. Уголь, соль носили на берег в мешках по качающимся трапам. Иногда на рейде стояли пять, а то и шесть пароходов одновременно. Тогда все превращались в грузчиков. Ведь от этого зависело выполнение плана, а за план спрашивали строго.
Директором комбината в то время был В. Коробкин, веселый, энергичный человек. Он являлся душой коллектива. Его жена занималась общественной работой — руководила драматическим кружком. На сцене клуба ставились пьесы «Любовь Яровая», «Свадьба в Малиновке», «Чайка», «Вишневый сад», «Без вины виноватые» и другие. В школе тоже был свой драматический кружок. Руководила им преподаватель химии.
В летний период приезжали на гастроли артисты из Петропавловска. С тех пор помню В. П. Андрианова (народный артист СССР, ведущий актер областного театра драмы и комедии, умер в 1985 г. — Ред.). В общем, жизнь не была однообразной, а наоборот, была интересной…
Началась война. Все очень удивлялись: как так, недавно же заключили с Германией пакт о ненападении? Шли грузы в оба конца, и вдруг — война. Мужчины считали, что она быстро закончится нашей победой, но вдруг — затяжка, отступление вплоть до Москвы. Захвачены Украина, Белоруссия. В поселок начали поступать уцелевшие раненые. Они рассказывали страшные вещи. Три месяца на фронте провоевал заведующий парткабинетом, приехал совершенно глухим и безруким.
В 1941 г. запасы продуктов в поселке были большие, голод не ощущался. Особенно много было сырокопченой колбасы, которую привозили в бочках, залитых свиным салом. В ящичках приходили шоколадные конфеты. Их, потекшие, продавали за бесценок, и также многие другие продукты.
Зима 1941—1942 гг. была тяжелая и для гражданских, и для военных. Из-за нехватки витаминов повсеместно началась цинга, продолжавшаяся до весны. Выручали черемша и отвар из ельника. Начали раскапывать землю под огороды, пошла свежая рыба, разрешили бить медведей, нерпу, дичь. Цингу удалось победить. Я сам испытал эту болезнь: расшатываются зубы, гноятся десны, опухают все суставы, тело покрывается черными пятнами. Охватывают слабость и сонливость, во всем теле чувствуется боль.
Весной подледными вентерями начали ловить для населения навагу. Помогла: из ее печени топили жир. Вместе с тем много людей отравились этой навагой. Все ждали начала лососевой путины. На морских неводах на рыбных кунгасах и катерах дежурили рыбаки. В начале июля пошла первая рыба. Всем хотелось ее попробовать, но не давали. Помнится мне особо злой приемщик Семенов. Он гонялся за пацанами, бил, но мы умудрялись сбрасывать несколько рыбин с причала и вовремя удирать, наблюдая за ним, как он злился.
Позднее, когда путина была в разгаре, разрешалось заготавливать горбушу и кету для собак, которых в комбинате было пятьсот штук (на пятьдесят нарт). Их держали для заготовки дров. Дрова требовались для пекарни, больницы, школ и населения. Каждая нарта — это десяток собак. Рыбаки в зимнее время превращались в каюров. Они делали один рейс в день. Вырубки отступали все дальше и дальше (десять — пятнадцать километров) от комбината.
Летом собак держали на привязи рядом с ямами «кислой» рыбы у реки, прямо у рыбалки. Каждой собаке давали в день по одной рыбине и подливали в шайки воды. Эта обязанность возлагалась на старших, четырнадцати- или пятнадцатилетних мальчишек. Мне тоже в 1942—1943 гг. пришлось заниматься этим делом вместе с дружком Толей Скрябиным, с которым мы жили в одном бараке.
При заготовке рыбы всем желающим разрешали резать брюшки, а остальное — икра, печень — все потоком лилось в реку. Каждое лето я заготавливал по стокилограммовой бочке брюшков — этого хватало нам с мамой на двоих на зиму. Рыба и картошка — наше ежедневное меню. Плюс небольшое количество продуктов по карточкам. Вспоминаю нормы: хлеб ежедневно иждивенцам по четыреста, рабочим — по шестьсот граммов. Остальные продукты выдавали раз в месяц: мясо — килограмм двести граммов, жиры — восемьсот, сахар — семьсот пятьдесят граммов, крупа и рыба — по три килограмма, и все.
Осенью 1942 г. на речном берегу у причала оказались двадцать один человек. Это были оставшиеся в живых члены экипажа парохода «Обь», потопленного в ста милях от западного побережья Камчатки неизвестной подводной лодкой (американской. — Ред.). Лодка всплыла, осветила гибнущий пароход прожектором: указала курс спасательной шлюпке к берегу. Моряки рассказали, что половина экипажа погибла, в том числе и капитан.
Они утверждали, что это была японская лодка. Япония хотя и не была в то время в состоянии войны с СССР, но все же постоянно пакостничала, топила наши суда, закрыла для плавания на Дальнем Востоке пролив Лаперуза и Сангарский пролив. По этой причине все корабли, шедшие к нам с грузами по ленд-лизу, вынуждены были следовать мелководным Татарским проливом, пропускавшим суда с максимальной осадкой 5,6 метра. Между тем пароходы типа «Либерти» грузоподъемностью восемь с половиной тысяч тонн имели осадку 8,5 метров. Приходилось частично, до трех-четырех тысяч тонн груза, снимать в Петропавловске, Магадане, а затем вновь возвращаться за ними из Владивостока.
«Либерти» были загружены до предела и часто ломались пополам. Так, в 1943 г. в Петропавловск были приведены две половины парохода «Херсон», а немного спустя — половина парохода «Валерий Чкалов». Мне удалось увидеть половинки этих огромных судов. На борту у них находилось много подмоченных продовольственных грузов: мука, крупа, сахар, масло… Эти продукты раздавались по предприятиям мешками.
Строительство морского порта в то время было также вызвано «агрессией» японцев. Огромные штабели грузов скапливались на территории порта и на улицах, примыкающих нему, подчас без охраны.
В июле 1943 г. в рыбокомбинат приехал вербовщик от Петропавловской судоверфи. Он начал вербовать в ремесленное училище. На паровом траулере «Топорок» нас, шестьдесят человек, отправили в Петропавловск, в ремесленное училище № 8, где я числюсь «ремесленником» до сего времени. Проучившись около двух месяцев, я вместе с другом Анатолием Скрябиным сбежал обратно в Микояновский рыбокомбинат. Добирались мы пешком, без продуктов, обходя крупные поселки, так как власти дали указание ловить сбежавших и возвращать их обратно.
Нас обманули, вербовали для учебы на токарей, слесарей, электриков на два с половиной года учебы, а зачислили в училище судосборщиками. Фактически не учились, а бесплатно работали. Организации никакой не было, питание плохое. До нас сбежало пятеро ребят из Усть-Камчатска, но домой они так и не пришли — пропали без вести.
В 1943 г., работая на листах судостроительной стали, часов в пятнадцать, наблюдали, как со стороны океана над бухтой в сторону Елизова летели два огромных темных самолета, а над ними, прижимая их к земле, летали наши ЯКи. Одновременно слева и справа от них рвались снаряды, выпущенные с пограничного корабля «Дзержинский», стоявшего у причала корпусного цеха.
Позднее мы узнали, что самолеты были американские, которые после повреждения при бомбежке Курильских островов, вынуждены были без опознавательных сигналов совершить посадку в Елизово.
Наблюдали также взрыв на пароходе «Коккинаки», стоявшем у причала судоверфи. При нем пострадали одиннадцать человек, причем четверо погибли от ранений и ожогов.
Начиная с 1941 г. ежегодно в летние каникулы наиболее бедная часть детей шла работать на обработку рыбы, собирать икру от «железных китайцев», как называли станки для разделки рыбы. В 1942 г. часть ребят в школе изучали «Моторное дело». Руководил кружком начальник механических мастерских консервного завода Константин Петрович Калинушкин. Летом четыре человека работали помощниками моториста на морских катерах. Я трудился на катере «Микоян». Это был японский деревянный катер с шарокалильным двигателем мощностью в пятьдесят сил.
Двойняшки Володя и Юра Терехины работали на катере «Чайка» с пятидесятисильным двигателем «Дейц», Толя Рябов был на катере «Прибой». В то время тоже имелось расслоение детей на богатеньких и бедных. Дети начальников не работали ни одного лета, хотя некоторые из них сейчас приобрели статус участников трудового фронта.
Кстати, в эти годы произошел трагический случай. При входе в устье реки Большой на баре перевернулся кунгас с людьми, погибло около тридцати человек вербованных.
Как-то на берег выбросило небольшого, тонн на десять, кита. Его разрубили и кормили мясом и салом ездовых собак. В зиму 1943 г. прислали американский трактор. Его доверили К. П. Калинушкину. Сварили двое больших саней для перевозки дров, и человек десять из механического цеха отправились в лес. Возвращаясь, они попали в пургу. Трактор свернул с наката и застрял в снегу. Едва откопали его. Страшно было в такую метель угодить в такую неприятность.
На рыбу установилась большая строгость. Не разрешали вылавливать горбушу для собак, а ведь это был для них традиционный корм. Стали кормить собак бомбажными консервами, они стали дохнуть. Начали давать разнорыбицу, камбалу, навагу. Собаки эту рыбу есть не стали. Так к 1945 г. ездовые собаки почти исчезли.
Много людей пересажали. У судей районного центра была норма. Украл банку рыбных консервов — сажали на год… Особенно зверствовал судья А. Хохлов. Много людей засадил он за эти банки. Позднее я видел его в Петропавловске. Хотелось в морду ему плюнуть. Так же он посадил на год мою маму за двести граммов хлеба, которые она несла под фуфайкой после смены, работая пекарем. Собственно, булка хлеба была пробная. Она разрезалась сменой пекарей на четыре части. Смотрели, пропеклась ли партия хлеба, затем булку съедали. Так было принято.
На суде, на котором присутствовал и я, пытались доказать Хохлову, что нельзя за это судить, тем более оставлять без средств к существованию несовершеннолетнего мальчишку, то есть меня. Но он был непреклонен, использовал только обвинительный приговор. Пришлось бросить школу, хотя директор школы Михаил Титаев и обещал помощь с тем, чтобы я продолжал учиться, но не помог.
Дома ничего не было, денег тоже. Продать тоже ничего не мог. Помог дядя Женя Кравченко. Он работал на большом токарном станке, взял меня учеником. Проработав с ним шесть месяцев, я сдал экзамен и получил удостоверение токаря четвертого разряда. К этому времени освободился один старенький токарный станок, и я начал работать самостоятельно. Это было в начале 1945 г.
Уставал страшно, но гордился, когда ночью вызывали на работу срочно точить какую-нибудь деталь, особенно для катеров, и возвращался гордым под утро в свою каморку, в которой за ночь в умывальнике замерзала вода. Специально для одного станка включали комбинатовскую электростанцию. Приходилось точить из чугунных чушек поршни, поршневые кольца, протачивать шейки коленчатых валов и шлифовать их. Как работать, подсказывали более опытные мастера, такие, как Иван Иванович Денисов, Александр Коваленко, Евгений Кравченко и другие.
В сентябре 1945 г. мама вернулась из заключения. Она лопатой и киркой строила объездную дорогу вокруг Култучного озера. Эту дорогу также строили пленные японцы. Их в те времена считали хуже гитлеровцев-фашистов. Злые, беспощадные, коварные головорезы…
Прочитал в газете, что объявляется набор в Петропавловский морской рыбопромышленный техникум. Загорелся желанием учиться на судового механика. Мне повезло: в Петропавловск пешком отправлялись на комсомольскую конференцию наш секретарь Юрий Колмаков и из Усть-Большерецкого райкома комсомола второй секретарь Маша Брызгалова. С 1942 г. я тоже был комсомольцем, чем очень гордился, так как считался вполне взрослым.
С Колмаковым добрались на кавасаки до Усть-Большерецка, переночевав поутру втроем двинулись в путь. Шли весело, погода была хорошая. Ночевали в школах попутных поселков. На четвертый день пути пришли в Сокочи. Здесь на наше счастье оказалась армейская машина с двумя офицерами и шофером. За два часа нас привезли в Петропавловск. На следующий день пошел устраиваться в техникум. На судомеханическом отделении был перебор, и директор Иннокентий Васильевич Николин определил меня на судоводительское отделение, дав слово впоследствии перевести на судомеханическое. Но я так и остался на судоводительском, и ни разу об этом не пожалел.
В. Г. Очеретин — студент третьего курса Петропавловск-Камчатского
морского рыбопромышленного техникума
Жили мы в общежитии на улице Чукотской в больших комнатах по тридцать человек, весь курс. Питались в столовой в центральном корпусе по продуктовым карточкам. Без карточек был гуляш из китового или нерпичьего мяса и рыба — камбала. Все было несвежее, пахло ворванью, особенно нерпичий гуляш.
Автобусов в городе не было, в техникум ходили пешком. Зимой было очень холодно, и в техникуме, и в общежитии. Дело осложняли захудалая одежонка и скудное питание. В 1947 г. продуктовые карточки отменили, с питанием стало легче.
В город и по городу добирались на грузовых машинах в открытых кузовах, причем запрыгивали в них и сходили на полном ходу. Это считалось обычным явлением. Особенно удобной считалась американская машина «Студебеккер»…