БУДУЩЕЕ РЫБНОЙ ОТРАСЛИ — РАЗВИТИЕ ПРИБРЕЖНОГО РЫБОЛОВСТВА И МАРИКУЛЬТУРЫ

 

 

С.И. Вахрин, главный редактор «ТВ»: Владимир Геннадьевич, сегодня, когда экономика рыбной отрасли России трещит по всем швам и становится обвальной для большинства рыбопромышленных предприятий, одна за другой рождаются разнообразные спасительные концепции и предложения по выходу из кризиса и сохранению для России ее рыбной отрасли — самой загнанной из лошадей на экономическом ипподроме Грефа. В одной из таких концепций спасение рыбной отрасли видится в выводе крупнотоннажного флота в Мировой океан и рыболовные экономические зоны других государств. Вы проработали в отделе промышленного рыболовства Океанрыбфлота более четверти века, возглавляли этот отдел, то есть самым непосредственным образом участвовали в формировании наших международных рыбопромышленных экспедиций, а потому не понаслышке, а на собственном многолетнем опыте знаете, что это такое на самом деле — дальние промысловые экспедиции, как они формировались, из чего слагалось то реальное, что мы называем «экономикой промысла»…

Владимир Резванов: То, что экономика рыбной отрасли России рушится — уже общеизвестно. Рушится по нескольким причинам. В том числе по причине переизбытка рыбодобывающего флота и оскудения рыбных ресурсов. Называют цифру — 1000 действующих промысловых единиц флота на Дальнем Востоке, когда ОДУ (объемы допустимых уловов) позволяют работать только 600 судам (а это и крупнотоннажные, и среднетоннажные, и малые суда). Значит, 400 судов нужно или списать на металлолом и гвозди или перепрофилировать.

Куда можно деть крупнотоннажный флот, если закрыть для этих судов промысел в российской экономической зоне? — отправить на гвозди, переделать под приемку сырья от более мелкого добывающего флота (превратить в производственные рефрижераторы) и последнее — отправить на добычу ресурсов за пределами исключительной экономической зоны Российской Федерации.

С.В.: А может, как пошутил Василий Николаевич Полукаров, руководитель компании «Поллукс» в одном из своих интервью, сделать из парохода казино. Или прибрежный ресторан, экзотическую гостиницу для заморских туристов…

В.Р.: Мы нечто подобное уже переживали в начале 90-х годов, когда сама жизнь — рыночная экономика и обвальные реформы — заставила рыбопромышленные компании регулировать численность своего флота. Вспомним, что у «Океанрыбфлота» было 65 крупнотоннажных судов. Сегодня чуть больше десятка. У базы «Рыбхолодфлот» не осталось ни одного ПР, и сама база перестала существовать. Нынешний УТРФ также остался практически без крупного флота.

С.В.: То же самое произошло и по всему Дальнему Востоку: от советского крупнотоннажного флота и плавбаз в самую первую очередь избавился крупнейший в России судовладелец — Владивостокская база тралового и рефрижераторного флота (ВБТРФ). Помните, какие мощные были у них рыбомучные базы (РМБ)? В это же время распродавал свои суда за бесценок и «Востокрыбхолодфлот» — мы уже писали о том, что суда уходили по 100 долларов за штуку (хотя понятно, что в черном нале цена их была совсем другой). Рухнула Корсаковская БОР на Сахалине… То есть закономерность была одна — от лишнего флота (прежде всего, хлама) спешили (и очень даже спешили) избавиться, так как это диктовали экономика и время перемен — лихая «прихватизация»…

В.Р.: Мы освобождались от старья, от нерентабельных судов и плавбаз, резали их на мелкие кусочки, потому что оставшийся флот успешно ловил минтай — объект валютоемкий и массовый по изъятию, а другие страны, не имеющие собственных ресурсов, — та же Польша, например, в это время довольно успешно осваивала новые районы Мирового океана — ту же «дырку от бублика» — открытую часть сначала в Беринговом, а потом и в Охотском морях. А на борту польских БМРТ работали наши соотечественники — специалисты из Калининградской области, оставшиеся без рыбных ресурсов и работы у себя на родине…

С.В.: Я хорошо помню этот период — мы снимали фильм «Охотоморский многоугольник» и были в той самой «дырке от бублика», где работали поляки, китайцы и южные корейцы. Наш капитан связался с одним из судов и, действительно, первым же его собеседником был калининградец. Потом мы специально летали в Калининград, встречались с рыбаками, которые нам прямо заявили: «Если у вас там, в «дырке», хорошо платят, то мы ходили, ходим и будем туда ходить!».

И, действительно, калининградцы, имевшие второй, наверное, после Дальнего Востока по значимости флот, где только сегодня не работают — и в международных конвенционных водах, и в открытых частях Мирового океана, и в исключительных экономических зонах иностранных государств…

В.Р.: А вот с дальневосточниками случилось ровным счетом наоборот. Все дальние экспедиции в эпоху перестройки в связи с их нерентабельностью свернулись, и дальневосточники вернулись домой. У калининградцев не было альтернативы — собственной ресурсной базы — и они вынуждены были как-то выживать, приспосабливаться, находить свою собственную нишу. А на Дальнем Востоке был минтай. И этого ресурса в ту пору было много. И в Охотском, и в Беринговом морях. По крайней мере, его хватило на всех в течение более десяти лет. А это целая эпоха в рыбном бизнесе. Тем более что минтай, повторяю, объект валютоемкий. И дальневосточники, до поры до времени, жили безбедно и не заглядывали в далекое — как казалось — будущее.

С.В.: Владимир Геннадьевич, а если вернуться в прошлое, в период, когда океанический промысел приносил Советскому Союзу около 60% всего вылова страны, а СССР занимал второе место в мире по этому самому вылову, на какой основе строилась экономика этого — океанического — промысла. Почему Океанрыбфлоту было выгодно ловить у берегов Перу или Чили, Новой Зеландии или Калифорнии и даже у берегов Антарктиды?

В.Р.: Все очень просто — большую часть наших затрат брало на себя государство. Министерство рыбного хозяйства СССР было одно из самых сильных министерств страны в вопросах внешнеэкономических связей. Практически по всему земному шару были раскинуты представительства Соврыбфлота. В их ведении были довольно мощные судоремонтные комплексы. Они располагали стационарными базами для смены и отдыха экипажей. Были отрегулированы все вопросы по снабжению наших судов всем необходимым для жизнедеятельности экипажей и ведения промысла.

Мы работали, как правило, на наиболее массовых по изъятию объектах — ставриде и скумбрии. Это рыба, если так можно выразиться, скоростная, быстроходная. Скорость траления не менее 6 узлов (для сравнения скорость траления на промысле минтая 3 узла). Не каждое судно могло выдержать такой ритм. Часто выходили из строя главные машины, отлетали лопасти винтов. Существовал в то время приказ Минрыбхоза — не отправлять в дальние экспедиции суда старше пяти лет (сегодня такой приказ физически невыполним — на Дальнем Востоке нет, наверное, уже ни одного крупнотоннажного судна младше пяти лет). И даже эти суда, пришедшие из новостроя, часто ломались, приходилось их заменять, ставить на ремонт в иностранных портах, что, соответственно, увеличивало наши затраты.

Тропический влажный и жаркий климат, морская соль тоже вносили свою лепту в быстрый физический износ судов. Но каждый год мы получали суда из новостроя и у нас не болела ни о чем голова — все было отработано, продумано, отрегулировано, задействовано.

В тех районах — Перу, Чили, у берегов Африки (где работали наши коллеги из Западного бассейна) — и сейчас сохраняется хорошая сырьевая база, как и в прежние годы. Но это единственное сходство с тем, что было.

С.В.: А в остальном?

В.Р.: Сегодня даже самые современные суда, на которых работают дальневосточники — 105-метроые супертраулеры испанской постройки («голубые») и «стеркодеры», уже имеют десятилетний срок эксплуатации, не говоря уже об остатках флота БАТМов, РТМС, БАТов. И кто из них реально сможет вести траление при скорости 6 узлов?

Но это еще не все. Экономика в 30–60 тонн вылова за сутки при цене 300 долларов за тонну не выдерживает никакой критики.

Иностранный флот, чтобы на этих малоценных, но массовых по изъятию объектах получить реальную прибыль, применяет орудия лова из самых современных материалов — суперпрочных и тонких веревок и ниток, позволяющих создавать тралы с низким сопротивлением. Эти тралы могут иметь большие периметры раскрытия, а уловы достигать 300 тонн за траление. Но в России таких материалов нет. Их производит компания «Деникс». Стоит такой трал 250–300 тысяч долларов. Какая российская рыбопромышленная компания возьмет на себя такие дополнительные затраты? А в экспедицию, как правило, идет не одно судно, а группа судов.

Дальше, за прошедшее десятилетие во многих странах изменилось рыбоохранное законодательство. Зона влияния на исключительные экономические зоны стран Южной Америки передвинута за границу 200 миль и достигает уже 600 миль.

В Индии, Австралии, США, других странах существует ограничение и полный запрет на работу иностранного крупнотоннажного флота в экономзоне.

Ряд стран обязательным условием работы в экономической зоне требует прием в состав экипажей судов только жителей данной страны или обеспечение сырцом береговых предприятий этой страны.

То есть, если мы стремимся в экономические зоны других стран, чтобы сохранить рабочие места для российских рыбаков и получить какие-то налоги с прибыли для бюджета страны, то на деле получается обратное: мы просто на определенных условиях передаем другой стране в эксплуатацию рыбопромысловое судно. Ни страна, ни народ от этого ничего не получат.

Но при этом для покрытия убытков (как предлагает сегодня Госкомрыболовство) будут выделены ресурсы из общероссийских промышленных квот для тех компаний, которые решатся все же идти в дальние районы.

То есть опять же потеряем мы все.

С.В.: Так, может быть, не стоит и дергаться?

В.Р.: Стоит, если государству это надо. Но тогда это должна быть государственная программа с полноценной финансовой поддержкой по воссозданию всей прежней структуры обеспечения дальних промысловых экспедиций — от обеспечения жизнедеятельности экипажей и до добычи, переработки и реализации рыбной продукции, судоремонта, судового и промыслового снабжения и т.д.

А если говорить о самих компаниях, то в системе получения квот через аукционы многие — даже самые крупные — рыбопромышленные компании через год-два не только в дальние экспедиции не способны будут идти, но и вообще могут остановить свою рыбопромышленную деятельность по причине банкротства — наглядный пример тому «Дальморепродукт».

С.В.: Владимир Геннадьевич, а видите ли Вы сегодня какую-нибудь реальную перспективу развития рыбной отрасли страны? Или все так безнадежно?

В.Р.: Я думаю, что реальное будущее рыбной отрасли России — развитие прибрежного рыболовства и марикультуры.

В последние годы — вполне вероятно от безысходности — появились намерения и предложения, в том числе и от Госкомрыболовства, по разработке новых направлений по добыче рыбы и морепродуктов. Практически по всем объектам промысла, за исключением, разве что, кальмара и сельди, идет снижение ОДУ.

В то же время крупный и средний флот работает только в тех районах, где эти объекты промысла образуют наиболее массовые скопления, или там, где это позволяют им осуществлять возможности орудий лова, мощности и конструкция судов. На мелководье, например, они работать не могут и не будут. Поэтому появляется в настоящее время возможность для малого флота работать у самой береговой черты, на небольших глубинах, в маленьких бухточках и брать то, что раньше не облавливалось, — и рыбу (ту же камбалу, например, или навагу, которая все лето держится у берега, корюшку), и краба (колючий и волосатый любят именно такие — небольшие — глубины). Небольшие объемы могут быть и экономически выгодными для промысловиков и рыбопереработчиков, если их, в итоге, набирается столько, что появляется смысл заниматься и промыслом и обработкой.

Соответственно базой для переработки этих ресурсов должен стать берег. И это направление объективно развивается, но как-то односторонне. Если на юге Камчатки создана целая сеть рыбоперерабатывающих заводов — в Петропавловске-Камчатском, Елизове, Вилючинске, Усть-Большерецке, Октябрьском, Озерной — и имеются большие возможности для качественной переработки сырья, то с доставкой самого сырья существуют большие проблемы. Нет у нас еще такого — специализированного — флота, способного сохранять качество сырья в течение 7–10 дней, чтобы доставлять его на берег из любого промыслового района Западной или Восточной Камчатки. Нужны (а, значит, в скором времени и должны появиться) суда, оборудованные охлаждаемыми трюмами, льдогенераторами, изотермическими контейнерами. В Европе, например, есть траулеры, которые добывают рыбу, расфасовывают ее по 40 кг в ящики или в изотермические контейнеры до 600 кг и в течение недели спокойно ведут промысел. Сырье находится в условиях длительного хранения, доставляется на береговой холодильник, а оттуда, по мере надобности, перерабатывается на заводах с извлечением максимальной прибыли из сырья. У норвежцев, наших западных рыболовных соседей, достигнут мировой рекорд по извлечению этой прибыли на тех же объектах промысла, что и у нас, но у нас эта прибыль в несколько раз ниже. Технология эта не новая, но к нам она придет, конечно, не сразу, постепенно. Поэтому, на первых порах, это могут быть даже не промысловые, а небольшие транспортные специализированные суда, работающие с группой промысловых судов, как работают сейчас БАТМы в режиме производственных рефрижераторов на лососевой путине. Но БАТМу нужно много рыбы для переработки, а здесь собрал триста-четыреста тонн — и в порт. А на берегу, где сконцентрирована рыбоперерабатывающая промышленность (то есть созданы рабочие места), из полученного сырья производится высокорентабельная продукция, реализуемая на мировом рынке по мировым (а не бросовым, как сейчас) ценам.

Но для осуществления этой программы необходимо создать некую цивилизованную структуру, которая создавала бы режим наибольшего благоприятствования и оказывала бы инновационную поддержку предприятиям, занимающимся развитием прибрежного рыбопромыслового комплекса, которое должно стать приоритетным направлением развития всей рыбной промышленности страны.

С.В.: Я понимаю, почему Вы выступаете сегодня столь рьяным пропагандистом именно этого направления, хотя и отдали крупнотоннажному флоту многие годы своей жизни: руководимая вами фабрика орудий лова специализируется именно на орудиях лова для среднетонныжных и мелкотоннажных судов, и перспективу собственного развития Вы связываете именно с развитием прибрежки, а не океанического промысла, тем более дальнего…

В.Р.: Мы готовы шить тралы для судов любого типа. Но за годы перестройки сетеснастное производство, сохраняя свои фабрики на месте и свою нишу на рынке СНГ, сделало «пробуксовку», пытаясь выжить под смертельными для многих ударами экономических реформ Гайдара и Чубайса.

Поэтому крупнотоннажный флот предпочитает сегодня покупать тралы из импортных материалов американских, южнокорейских, норвежских и исландских промышленников. Основной поток обеспечения тралами, например, супертраулеров идет через американскую компанию в Сиэтле «NET Systems, Inc.», которая делает их на основе сверхпрочных канатов и делей, пропитанных особыми составами. Эти тралы имеют довольно низкое сопротивление и потому очень удобны в эксплуатации. Мы пока здесь неконкурентоспособны.

Но за последние три года в производстве канатов и сетеснастных материалов произошли значительные изменения. Во-первых, все российские фабрики, входившие в «Союзсетеснасть» и поставлявшие рыбакам России сети, канаты, дели, остались живы и развиваются. Это произошло, прежде всего, благодаря тому, что выжило, выстояло, не растеряло специалистов, не лишилось рынка сбыта своей продукции основное предприятие нынешнего акционерного общества «Сетеснасть» — ОАО «Канат» в г. Коломне. А уже за «Канат» ухватились остальные — сетевязальные фабрики в Тюмени, Решетихе, Касимово…

На этих фабриках сейчас идет модернизация оборудования, закупается сырье для получения сетеснастных материалов, не уступающих импортным аналогам. По-другому нельзя — ведь наши рыбаки уже пощупали своими руками орудия лова самых лучших компаний мира и знают цену тем же высокопрочным полиэтиленовым делям для оснастки разноглубинных и донных тралов — отменное качество, точная фиксация узла, равномерность ячеи… У этих тралов повышен запас прочности, они более надежны и — что очень важно — более безопасны в работе.

И у нас на фабрике уже появляется российская продукция, не уступающая по качеству импортной, но более дешевая, — плетеные шнуры, полиамидные и пропиленовые канаты… Ассортимент очень большой, и читатель может убедиться в этом, просмотрев наш прайс-лист.

Начиная с прошлого года, мы начали вести активную работу по разработке на базе этих материалов новых (эксклюзивных) конструкций снюрреводов, разноглубинных и донных тралов, закидных и ставных неводов. Мы исходим из концепции того, что каждое орудие лова индивидуально и зависит от многих факторов — специфики района промысла, объекта или объектов промысла, мощности и типа промыслового судна. Поэтому мы активно сотрудничаем с промысловиками по настройке орудий лова, особенно для тех компаний и конкретных специалистов, кто только еще делает первые шаги в рыбопромысловом бизнесе. Сейчас, например, у нас проходит испытание снюрревод новой конструкции в компании «Силайнс». Готовы рабочие чертежи новых тралов, то есть мы можем уже производить свою продукцию, которая ни в коем случае не будет хуже импортной по качеству материалов, а по уловистости, может, еще и получше.

По сути, мы готовы уже снабдить готовыми разработками и идеями новых конструкций орудий лова всех тех, кто подходит к нашей рыбацкой работе очень серьезно, вдумчиво, профессионально. Как говорят рыбаки: «Не бывает плохой рыбалки — бывают плохие рыбаки. Поймать рыбу, когда ее можно ловить штанами, любой может, поймать рыбу, когда ее нет, — только профессионал».

Вот на таких профессионалов мы и рассчитываем, вот для таких рыбаков мы и изобретаем что-нибудь новенькое.

Работаем мы в тесном сотрудничестве с лабораторией промрыболовства КамчатНИРО и Севвострыбводом, чтобы ускорить процесс внедрения новых разработок, изготовления орудий лова и их эксплуатации в соответствии с различными техническими нормативами и правилами рыболовства.

С.В.: Но, как я понял, у Вас руки чешутся не только что-нибудь создать, но и использовать это созданное на практике, а так как промышленные квоты получить сложно, Вы решили заняться на Камчатке тем, чем еще никто не занимался, — марикультурой, то есть морским огородничеством и фермерством…

В.Р.: Да, это как раз в развитие тезиса о перспективах развития рыбной отрасли. Настала пора не только брать ресурсы моря, но и создавать их своими собственными руками и создавать в значительных объемах, чтобы это было и экономически выгодно и развивало берег (создавало рабочие места, увеличивало приток населения).

С.В.: Владимир Геннадьевич, как-то странно получается: сначала Вы крупный рыбопромышленник или крупный рыбопромышленный чиновник (говоря о должности руководителя отдела промышленного рыболовства) — то есть эксплуататор сырьевых ресурсов морей и океанов, потом Вы рыбоохранник (начальник Камчатрыбвода), а теперь становитесь производителем морских сырьевых ресурсов. Что за метаморфоза, особенно последняя?

В.Р.: Проще не бывает: технология производства водорослей, с которых мы и хотим начать свой новый бизнес, — та самая канатно-веревочная продукция, которая составляет основу нашего нынешнего бизнеса. А хозяин, как известно, барин: хотим — продаем канаты, а хотим — ламинарию на них выращиваем. А там, где ламинария, — там и морские ежи, выстели сетку из дели — и поднимай на поверхность вместе с капустой, как это в Приморье делают.

Мы очень тесно поработали с наукой и пришли к выводу, что на Камчатке можно выращивать водоросли. Это экономически целесообразно. Можно выращивать отдельные виды моллюсков, поддерживать (создавать условия для поддержания) естественные популяции крабов, можно выращивать в садках морскую рыбу (хотя это довольно тяжелая технология).

Водоросли — самое простое. С них мы и начнем. С создания определенных коллекторов, высаживания ламинарии на канаты. Она на второй год уже даст сырье для продукции, и добыча довольно простая — канат с выращенной капустой можно поднимать на борт судна в количестве, которое тебе нужно каждый день для переработки. При определенных вложениях можно получать продукцию в несколько тысяч тонн. Это реально. Имея такой объем, можно строить переработку ламинарии не на изготовлении элементарных салатов, а переходить на глубокую переработку и получение продукции экстра-класса на основе тех технологий, которые разработаны уже в России и в мире. У нашего сырья будет безусловное преимущество перед другой продукцией из ламинарии — экологическая чистота, так как морская капуста в районах с загрязненными акваториями накапливает в себе вредные вещества. И еще одно безусловное преимущество: морская капуста — хладолюбивое водное растение, и потому в наших широтах она является наиболее полезной из всех своих собратьев.

Сегодня мир сошел с ума из-за биологически активных добавок (БАД), в состав которых очень часто входит ламинария. Она используется в косметике и медицине, кулинарии и парфюмерии. Даже просто высушенная капуста, приготовленная в виде чипсов, идет нарасхват, так как нравится детям. Более подробно обо всем этом можно будет познакомиться на нашем сайте: www.avacha-trawl.com.

Помимо ламинарии мы будем выращивать гребешок и мидию. Ученые тоже относятся к этой идее с оптимизмом. А потом попробуем выращивать лосося и треску в садках. Вдруг да получится.

В итоге будет создан единый рыбопромышленный комплекс в прибрежке — производство, добыча и переработка сырья — по замкнутому циклу.

С.В.: И, таким образом, в Вашей собственной биографии будет вписана еще одна очень интересная страница.

И последний вопрос, Владимир Геннадьевич, о чем еще мечтаете?

В.Р.: О мощных инвесторах, которые загорятся нашей идеей и помогут воплотить ее в жизнь. На своем сайте мы публикуем проект создания марихозяйства в бухте Вилючинской (это совсем недалеко от Петропавловска) со всеми экономическими расчетами по программе-минимум (которую мы уже начинаем в этом году) и по программе-максимум (которую мы хотим осуществить с помощью инвестора). Поэтому мечта об инвесторе — это не просто мечта о большом проекте, это мечта о большом КАМЧАТСКОМ проекте. Реальном. Перспективном. Результативном.

С.В.: Желаем удачи, Владимир Геннадьевич!